Он снова был у себя. Но теперь дом стал скорее его укрытием, чем жильем — за его стенами он прятался от посторонних глаз. Мысль о том, что такое его лицо может попасть в Интернет или на страницы газет, вселяла в него панику. Из-за страха перед появлением на людях он гулял лишь по собственному участку, к тому же каждый раз перед выходом из дома надвигал на лицо козырек кепки. Он стал познавать вкус одиночества. В больнице, где череда медицинских процедур создавала ощущение постоянной занятости, он никогда не был предоставлен самому себе. Теперь же, когда пространство его жизни было ограничено лишь собственным домом, он ощутил себя узником. Единственное, что от него сейчас требовалось — это ждать, а этого он никогда не умел. Сколько он себя помнил — он всегда спешил куда-то, гнал себя вперед, не оглядываясь и не переводя дух. Когда в его жизни наступила вынужденная пауза, он, вдруг, осознал, что не знает, что ему делать. Все цветы были присланы, слова утешения — произнесены. В интернете почти совсем перестали писать о нем, обратив свой взгляд на судьбы других знаменитостей. Период всенародной любви и сочувствия закончился. Теперь, когда Игорь Лефортов больше не лежал в больнице между жизнью и смертью, он не был больше интересен публике. Забвение неуклонно подступало. Отныне его несчастье принадлежало ему одному.

Телефон звонил редко. Изредка им интересовались из театра — коллеги взяли за правило разговаривать с ним излишне бодрым голосом, и, чтобы беречь его чувства, о его отсутствии на сцене говорили, как о непродолжительном периоде, который скоро, ко всеобщему удовольствию, наконец, закончится. Их напускное веселье не могло подсластить тот факт, что «Слугу двух господ» ставят без его участия. Другие, более удачливые артисты продолжали жить в напряженном графике, в котором ему больше не было места, и чем дальше, тем больше становилась пропасть между ними. Он не таил на них обиды — но звонки приятелей были неприятны. После аварии он вместе с кожей как будто потерял какую-то невидимую защитную оболочку, из-за чего взглянул на окружающих новыми, более зоркими глазами. Фальшь, сквозившая в их словах, проявляясь в рентгеновских лучах его нового обостренного зрения, утомляла его, и он был рад, когда звонки из театра с льстивыми пожеланиями выздоровления, наконец, и вовсе прекратились. Одиночество погрузило его в себя, он как будто ушел в плотную, не пропускавшую свет раковину, на глубине которой, незримо ото всех лелеял, как жемчужину, свое возвращение к работе.

Гораздо больше беспокоило его то, что Гришин редко выходил с ним на связь — да и эти разговоры становились все более короткими и натянутыми. Понимая, что стал причиной финансовых затруднений своего друга, он испытывал теперь практически непреходящее чувство вины. Гришин не попрекал его, но в расспросах режиссера о здоровье теперь постоянно чудился укор. Порой он был близок к тому, чтобы попросить Гришина найти на его роль другого актера и не мучить его больше. Пытаясь заполнить вакуум вокруг себя, он брался убираться во дворе, наводил порядок в комнатах, но домашние хлопоты не приносили облегчения. Подолгу расхаживая по кабинету без определенной цели, он напоминал самому себе акулу, нетерпеливо рыщущую в поисках жертвы. Время после выписки тянулось еще медленнее, чем в больнице. Присутствие Марины, лицо которой теперь всегда выражало скорбную робость, тяготило его и смущало. Оба тщательно избегали разговора о супружеской постели, — по вечерам Марина, попрощавшись с ним, просто уходила в спальню, которая раньше была общей. Иногда, когда ему казалось, что он задохнется, если проведет в доме еще хоть минуту, он заводил ее «Тойоту» и катался по окрестностям без определенной цели.

Зато времени на чтение и раздумья теперь у него было хоть отбавляй. Он стал больше читать и останавливал свой выбор все чаще на Достоевском, которым раньше пренебрегал — пребывание в мнимом, но таком живом и полном страстей мире, который открывал ему мрачный классик, дарило радость принадлежности к чему-то подлинному, тому, чего не было вокруг него.