— И что ты так шумишь? Ты же знаешь, что мы уже три месяца не платим, — сказал он жене.

— Но ты не говорил, что дом заберут!

— Думал, до этого не дойдет.

— «Думал»… Может быть, можно занять у Гришина?

— Занимать у Гришина — не вариант. Я и так его достаточно уже подставил своими проволочками.

— И что теперь делать? — Похоже, ее испуг был искренним.

Он положил голову обратно на подушку, и видел теперь, как красиво сеточка тонких чулок обтягивает Маринины ноги, обутые в туфли на высоком каблуке. В последнее время она часто уезжала из дома, разряженная в пух и прах, и говорила при этом, что останется ночевать у подруги. Но бледность, нервозность и неестественный стеклянный блеск глаз на следующий день выдавали ее с головой — встречи с подругами не обходились без порошка. К чести Марины следовало добавить, что денег на свои забавы она у него не просила — по-видимому, ей удавалось разжиться кокаином и без его помощи. А на ее отсутствие ему было давно уже плевать. Он даже радовался, когда ее не было дома.

— Я попытаюсь добиться пересмотра суммы ежемесячного платежа в банке. Но если мою просьбу отклонят, то дом нам, скорее всего, придется оставить, — сказал он, наконец.

— И что — нет никаких денежных перспектив?

— А какие именно перспективы тебя интересует? — он приподнял голову и подпер ее рукой, чтобы видеть Маринино лицо.

— Меня интересует все, — тоном учительницы, диктующей длинное предложение, заявила она. — Какие средства остались у тебя на счету. Какие поступления ожидаются в будущем.

— Отвечаю по пунктам, — в тон ей ответил он. — Первое. На счету пусто. Второе. Поступлений в обозримое время не ожидается — все предыдущие контракты закрыты, а новых пока нет …

— Но на счету были какие-то деньги!

— Они отложены на лечение.

— Но где мы будем жить?

— Мы можем снимать квартиру, как раньше. Но только более скромную. Жить у мамы. В конце концов, у нас есть бабушкин дом в Ольшанцах. Это если денег совсем не останется.

— Ты что — смеешься? Какие Ольшанцы? От них же до города сто километров! — При мысли о перспективе перебраться в деревню, на щеках у нее проступили аккуратные земляничные пятна.

— Восемьдесят пять километров, — уточнил он.

— А ты не можешь найти работу, чтобы мы как-то продержались?

— Нет, — он ответил совершенно искренне.

— Почему?

— Мне не предлагают работу. Какая у меня может быть работа — с таким-то лицом?

— Я говорю не о работе в кино, а о какой-нибудь другой.

— О какой же? Стоять в поролоновом костюме апельсина возле метро и выдавать прохожим рекламные листовки?

— Есть много другой работы, и ты прекрасно об этом знаешь.

— Нет другой работы. Для меня — нет.

— Нет, есть. Не для каждой работы требуется хорошенькое личико. Просто кто-то у нас такой гордый, что позабыл об этом. Как же — замарать руки — это ниже нашего достоинства. А о том, что у тебя есть жена и обязательства перед ней, ты не подумал? Ты так вот просто собирался спустить последние деньги на себя, и даже не посоветовался со мной?

— Я собираюсь «спустить», как ты выразилась, эти деньги на операцию, которая позволит нам впоследствии жить хорошо! — взорвался он.