— Ты всегда был эгоистичным и думал только о себе. И сейчас вот: «Дома больше нет — и ладно. А что будет с моей женой — меня не касается».

— Может, тебе самой стоит найти работу? Для разнообразия. Ну, или можешь начинать подыскивать себе другого мужа.

— И найду! — в ее голосе зазвучали истеричные нотки — Уж ты не сомневайся.

— Я думаю, что у тебя немало вариантов, — съехидничал он.

— Да пошел ты! — она вышла из комнаты, в меру громко хлопнув дверью.

Вскоре он услышал ее шаги в прихожей.

— Ты куда? — он вышел из кабинета.

— Уезжаю.

— Навсегда? — нарочито трагическим голосом спросил он.

— За продуктами. Отвали, клоун. — Она открыла дверь.

Небо всхлипнуло, суля грозу.

— Может быть, не поедешь сегодня никуда? — спросил он. — Видишь — сейчас пойдет дождь.

Поколебавшись какое-то время, она, наконец, отмахнулась: «ничего», — и вышла в сгущающиеся сумерки, наполненные тревожными вздохами приближающейся грозы. Закрыв за ней дверь, он пошел в комнату, когда зазвонил дверной звонок. Обрадовавшись, что Марина все-таки передумала ехать в непогоду, он открыл ей дверь. Молния, ударившая в ту же секунду, отбросила на фигуру, стоявшую на пороге, мертвенно-голубую тень. На миг ему показалось, что он видит огромную обезьяну. Ссутулив плечи под кожаной курткой, слегка пригнув голову, и, опустив длинные руки по швам, перед ним стоял Всеволод Коноваленко. Резко пошел густой дождь — зашуршал гравием на дорожке, ведущей к дому, с чавкающей оттяжкой забарабанил по крыше террасы. Он не мог сказать ни слова, просто молча смотрел на гостя. Наконец, выдавил дурацкое:

— Что вы… хотели?

Тот отер лоб, на который упали первые капли дождя, усталым движением, и тихо произнес:

— Посмотреть на тебя хотел. Рожу твою подлую увидеть. Заживает?

— Я искренне вам соболезную, но не позволю…

— Статьи про тебя читал и думал: хорошо ведь устроился чувак. Взял чужую жену покататься, и вернул мертвую. А сам снова сниматься собирается. Вот молодец.

Молния снова осветила это страшное лицо гориллы.

— Знаешь, я ведь столько раз представлял, как с тобой встречусь, — довольно высокий голос Майиного мужа никак не вязался с его внешним видом. Воображал, что я с тобой сделаю. Убить тебя хотел. На полном серьезе, не по пьяни. Потом думал — а чего это я буду его убивать? Лучше перекрою ему кислород, чтобы он сниматься не мог. Пусть мучается, говно ест. А сейчас вижу тебя и понимаю — ты сам себя наказал. Стоишь тут, такой уродливый. Никому не нужный. Герой любовник. Смешно даже. Ладно, раз остался живой — живи.

И тогда где-то в глубине до сих пор саднящей груди у него начала заниматься злость, вытесняя страх. Он действительно уже достаточно наказан за свою связь с Майей — пытки, через которые ему пришлось пройти — несоразмерная плата за прелюбодеяние. Да Майя спала с кем ни попадя. Почему расплачиваться приходится ему одному? Злой оттого, что его застали врасплох, оттого, что сперва не смог скрыть от Коноваленко свой ужас, он, постаравшись придать голосу твердость, сказал:

— Спасибо, что позволили.