На всем протяжении церемонии прощания с мамой он не мог отделаться от чувства, что он лишний на этом мрачном торжестве. Эти люди превратили мамины похороны в шоу. Мимо то и дело шныряли, шикая на всех подряд, пожилые энергичные женщины, переругиваясь по поводу того — как поступить с венками и во сколько должен отправиться на кладбище катафалк. Они вели себя так, будто после смерти мамы вступили в безраздельное право обладания ее телом и поставили себе единственной целью упокоить его «по высшему разряду». И тому, кто рискнул бы им помешать, пришлось бы несладко. От их постоянного жужжания ему было неуютно, и он жался к маме, с задумчивым видом покоившейся в ворохах нежных цветов.

Первой реакцией на сообщение об инсульте было недоверие — казалось, что звонивший ошибся, и это не его мать лежит в больнице. У его мамы не могло быть инсульта. В последний раз, когда он разговаривал с ней, она, как обычно, посвящала его в свои газетные новости, и ее голос звучал при этом очень бодро. Мамин мозг, работавший уже много лет в ритме ежедневной газеты, не мог давать сбоев. Мать была человеком, который попросту неспособен, не может болеть. Несчастье, произошедшее с ней, грубо нарушило установленный порядок мироздания, к которому он привык с детских лет.

К реанимации его сопровождала маленькая стайка врачей, едва поспевавших за ним. Вспоминая потом этот поход по больничному коридору, он понял, что в тот момент отмечал каждую мелочь во внешнем виде шедших с ним докторов, но совершенно не помнит, какие чувства испытывал. Ситуация виделась ему как бы со стороны, как будто это не он торопливо, подавшись корпусом вперед, устремляется к месту, где лежит его мать, а кто-то незнакомый ему, чужой и страшный. Доктор попытался помешать ему пройти в реанимацию, но он оттолкнул его, и, открыв дверь, увидел неподалеку от себя мамино лицо. Ее перекошенный рот, раззявленный в полуусмешке, беззвучно шевелился, отчего растянутые уголки губ ходили ходуном. Левый глаз закатился под полуопущенное веко так, что был виден только белок, правый бессмысленно блуждал кругом.

Проститься с Еленой Станиславовной пришло человек двести, из которых он никого не знал. Большинство были неприметными личностями, скромно одетыми, но попадались субъекты и покрупнее — кабинетного вида дяденьки с постными лицами. Звонивший ему директор, выказав полное несоответствие со своим голосом, оказался маленьким и щуплым.

Ему жали руку, хмыкали что-то сочувственное и, положив цветы возле тела покойной, отходили, бросая исподтишка взгляды на его лицо.

— Родственники! Встаем сюда! — бодрым голосом, больше уместным на пионерской линейке, приказала одна из женщин. — Коллеги! Располагаемся здесь, прошу вас.

Хотелось убить эту неуместно бойкую женщину, разогнать толпу по домам, и, простившись с мамой один на один, прийти домой и завалиться спать.

Из знакомых пришли только Гришин, Валерия Ивановна, скорбная и чопорная, в старомодной шляпке с черным крепом, и два его двоюродных дядьки из Новгорода, — скромные работяги, явно тушующиеся на этом чиновничьем шабаше. Он разослал пять телеграмм родственникам, но приехать смогли только эти двое. Дядьки остановились у него. Он пытался позвонить и Марине, но та, судя по всему, внесла его в черный список.

Когда на кладбище гроб опускали в землю, он, к стыду своему, ощущал лишь гнев. Его горе было опошлено, втиснуто в заранее подготовленный сценарий и потому не имело смысла. Его мать ушла в могилу, не услышав от него главные слова, и теперь все эти люди посягали даже на тот короткий промежуток, который остался им для прощания, заполняя его ненужной суетой. Они буквально вырвали мамино тело у него из рук, и, убрав его цветами, тешились им по своему усмотрению. Мысли, которые приходили ему в голову в тот момент, когда гроб засыпали землей, казались незначительными, и, как он ни старался, но не мог сконцентрироваться на чем-то другом, важном, отвечавшем требованиям момента.