– Без несчастных случаев нам, конечно, не обойтись. А вот без кое‑чего другого…

– Чего другого? – сердито спросила Катя.

Судя по всему, она и понятия не имела, на что он намекает. «Хорош Толмасов, – подумал Руставели, – джентльмен, ничего не скажешь. Выяснял, откуда синяки, с таким тактом, до того осторожно, что Катя не сообразила, к чему ниточка вьется». Похоже, полковник просто подстраховался: а что если обвинение против Лопатина окажется плодом разгоряченного воображения ревнивого химика? Зная натуру гэбэшника, сам Руставели так не считал. Вообще не стоило затевать этот разговор. Но раз уж затеял…

– Стало быть, Лопатин тебя не бил?

Глаза Кати медленно округлялись, пока до нее доходил смысл сказанного. Потом она, запрокинув голову, расхохоталась. Двое самцов, стоявших неподалеку, с испуганным визгом метнулись прочь.

– Ну вы даете, ребята, – сказала Катя, отсмеявшись. – Чтобы я позволила какому‑то… себя метелить! – Она вытерла вызванные приступом смеха слезы – Олег, ну он, конечно, не подарок для всех нас, но чтобы он пошел на такое… – она покачала головой – Единственное, что его по‑настоящему волнует, – это утереть нос американцам и не допустить срыва экспедиции. В последнем я с ним солидарна. Не хочу, чтобы все дело погубили мелкие стычки внутри экипажа. Ты меня понимаешь, Шота?

– Я‑то понял, – промолвил Руставели и, помявшись, добавил: – И все же лучше бы тебе поговорить с Юрой. Он плохого мнения о… Лопатине.

– Юрий? Такой тихоня, никогда не поймешь, о чем он думает. Нафантазировал себе черт знает что… Постой‑ка, да ведь Лопатин сегодня вечером собирался наведаться сюда… О Господи!

Катя развернулась и, не оглядываясь, побежала в направлении временного лагеря экспедиции.

Руставели проводил ее взглядом. По идее, ему следовало гордиться тем, что с его помощью предотвращен конфликт, вполне способный помешать работе экспедиции. Только чувства гордости он почему‑то не испытывал. Вместо этого ему вспомнился дед. Человек крутого нрава, гордый и сильный Иосиф Руставели, давно уже покойник, мир его праху, надавал бы внуку по ушам, если бы узнал, что тот уберег от расправы гэбэшника.

Руставели тихо засмеялся и несильно хлопнул себя ладонью по меховой шапке. Затем, посчитав себя наказанным и искупившим свою вину, он не спеша направился к лагерю.

* * *

Шум был таким оглушительным, что Фрэнк Маркар никак не мог сосредоточиться. Последний раз он приходил к Каньону Йотун несколько дней назад: наблюдал за уровнем подъема воды, сделал несколько снимков я вернулся на «Афину» с чувством выполненного долга. Сейчас он стоял в полумиле от ущелья, но рев и гул, доносящиеся оттуда, буквально оглушали. А ведь наводнение только началось.

Фрэнк поднял клапаны шапки и вставил в уши затычки. Это помогло, но лишь отчасти. Словно на рок‑концерте, где ощущаешь вибрацию шума ногами, кожей и нёбом, когда открываешь рот, чтобы глотнуть воздуха.

Кроме того, затычки мешали Фрэнку разговаривать с Энофом. В конце концов их пришлось вынуть.

– Как вы переносить такой шум? – поинтересовался он, силясь перекричать адскую какофонию.

– Это случается ежегодно, – минервитянин говорил как бы СКВОЗЬ грохот, а не «над» ним, говорил, не повышая голоса, но медленнее, чем обычно, так, чтобы каждое слово звучало как можно отчетливее. – Нам пришлось привыкнуть, иначе мы сошли бы с ума. Когда к нему привыкаешь, его гораздо легче переносить.

– Наверное, ты прав. – Фрэнк попробовал говорить в манере Энофа, и, к его удивлению, это сработало Раньше он слышал, что в цехах больших заводов, где круглые сутки царит неимоверный гул, именно так и говорят – не повышая голоса, – но не верил этим рассказам.