Лопатин вытащил «никои» из чехла и быстро сделал несколько снимков. Он хотел взять с собой единственную на «Циолковском» видеокамеру, но Толмасов не разрешил. В общем‑то, правильно сделал: дорогостоящая японская игрушка могла погибнуть при переправе или же на восточной стороне ущелья, где передряг будет достаточно.

Понаблюдав за спуском еще несколько минут, гэбэшник понял, что сравнение с балетом здесь, пожалуй, не совсем верно. Скорее, такая математическая слаженность напоминала о показательных выступлениях гимнастов‑комсомольцев во время праздничных торжеств на Красной площади

– Олег Борисович, тебе пора бы уж и вниз спуститься, а не глазеть здесь без толку, – заметил Фральк, повизгивая от волнения.

Лопатин почувствовал, что краснеет, хотя к лицу то и дело липли хлопья снега.

– Ты прав, старший из старших. Прошу прощения, – сказал он и начал осторожно спускаться по склону, всякий раз тщательно прощупывая почву шипованными подошвами сапог, которые надел вместо валенок.

– Эй, осторожнее там! – орал на самцов Фральк, неутомимый и строгий, как милиционер‑регулировщик на Калининском Проспекте. – Смотри не запутай веревки, ты, порождение артритного элока!

Спускаться становилось все труднее, и Лопатин впервые позавидовал минервитянам с их шестью ногами. Скармеры цеплялись когтями за крошечные трещины и, даже упав, успевали ухватиться за что‑нибудь одной из шести рук.

Мимо, едва не задев гэбэшника, пронесся Фральк.

– Нет, идиоты! Не отпускайте веревки! Не отпускайте, – крикнул он, теперь уже обращаясь к самцам, добравшимся до конца тропы и собиравшимся спустить первую лодку на воду.

Слишком поздно. Лодка уже устремилась вниз по течению. Провинившиеся воины опасливо поглядывали на нее и на старшего из старших, который не замедлил обрушить на них поток проклятий. Лопатин тихонько рассмеялся. Он не понял и половины из того, что орал Фральк, но интонацию узнал сразу – так в армии сержант‑старослужащий поливает матерщиной солдата‑первогодка.

Спускаясь, гэбэшник поравнялся с самцом, шагавшим по крутой тропе неторопливо и твердо. Явно ветеран: шкура разукрашена бледными шрамами, копье и щит – старые и тусклые, а не блестящие, как у большинства скармеров.

– Именно я, Джуксал, учил этого мальчишку боевому искусству, – неожиданно обратился он к Лопатину. – Он даже говорит сейчас, как настоящий воин, верно?

– Да. Как воин‑вождь.

– Именно я обучил его всему, – повторил Джуксал, хвастливый, как любой старый рубака. Когда Лопатин был моложе, то слышал массу разных историй о войне с фашистами от старика‑соседа по лестничной площадке. Гэбэшнику чем‑то нравился этот дед, любитель кефира и домино, но к россказням его он относился с профессиональным цинизмом – почти сплошь вранье.

Сейчас он вспомнил, как старик, побывавший под Сталинградом – о чем, кстати, свидетельствовала медаль, – делился с ним воспоминаниями об исторической битве: «Хреновей всего пришлось, когда немцы прижали нас к Волге… Из‑за ледохода сидели без боеприпасов и провианта. Оно и понятно – как с другого берега доберешься? По льдинам не больно попрыгаешь».

Наконец Лопатин спустился к воде и застыл, глядя вперед. Потом он посмотрел на готовые к спуску лодки. Желание садиться в одну из них и плыть в ней навстречу неизвестности и возможной смерти быстро улетучилось. Да тут еще эта история… Врал старик. Явно заливал, как всегда. Тьфу, черт!

* * *

Хмуря брови, Брэгг изучал последнее фото, полученное с одного из оставленных на орбите метеорологическо‑картографических спутников. За время экспедиции Ирв подметил в арсенале командира целый спектр таких вот «нахмуриваний» – сейчас, например, сдвинутые к переносице брови означали, что Эллиот размышляет над по‑настоящему серьезной проблемой.