Ему нужно было подумать. Понятие души всегда было сложной концепцией для транавийцев, потому что оно слишком тесно переплеталась с калязинской теологией, и никто в Транавии не придавал ему большого значения. Их представление о загробной жизни отличалось спокойствием, основанным на возрождении и обновлении; оно не так сильно полагалось на идею души. Серефина удивило, что Малахия вообще связался с калязинской ведьмой.

– Ну и как, в итоге это сработало?

Малахия задумался, пока его пальцы теребили косточку, вплетенную в волосы.

– Я полагаю, что да. Глаза начали появляться вскоре после этого, хотя я могу только догадываться, что на самом деле положило начало изменениям. Я едва пришел в себя после собора, потом отправился на ту калязинскую гору, и не уверен, что сделал бы это, если бы не Пелагея, – он вздохнул. – Не знаю. Я думал, что смогу ему сопротивляться. А теперь понимаю, что у меня ничего не выйдет.

Он не мог справиться с Чирногом или не хотел? Малахия никогда не скрывал, что на свете нет границ, за которые он не желал бы выйти, нет кошмаров, которые он не был готов воплотить в реальность. Серефин не тешил себя надеждами насчет своего брата: он был чудовищем до мозга костей. Ему хотелось верить, что Малахия мог стать лучше и хотя бы немного приблизиться к своему человеческому состоянию, но это была опасная вера, которая, скорее всего, вела к разочарованию.

Малахия смотрел на солнечные лучи, струящиеся сквозь окна. Он осторожно отодвинулся в угол, который, скорее всего, никогда не видел света.

– Спи, – сказал Серефин. – Все равно наши проблемы никуда не денутся до утра.

– Мне больше нравится калязинская версия этой поговорки. Она звучит не так обреченно, – пробормотал Малахия, сворачиваясь калачиком.

– Не дождешься.

Уже рассвело.

– Тьфу, транавийцы.

Серефин улыбнулся.

На следующий день о них либо забыли, либо намеренно оставили время на раздумья о том, что произошло в этом жутком святилище. В любом случае, Серефину было скучно и очень хотелось есть. Он откинулся назад, ложась на пол, и прикрыл глаз рукой. У него страшно болела голова, а пульс бился прямо за левой глазницей. Он выдохнул, когда Кацпер придвинулся ближе и облокотился на него сверху.

– Ты хандришь, – заметил он.

– У меня всего лишь болит голова.

Малахия раздраженно фыркнул, встал и побрел прочь. Кацпер поднял голову, наблюдая за ним.

– Мы заставляем твоего брата нервничать, – заметил он. Серефин приподнял голову, чтобы увидеть, как Малахия напряженно осматривает дерево, стараясь не замечать разбросанных останков и крови.

– Он нервничает не из-за нас.

Кацпер нахмурился, не переставая играть с волосами Серефина.

– Мне трудно поверить, что Малахия оказался таким узколобым.

– Кровь и кости, – пробормотал Малахия, возвращаясь обратно. – Прекрати, – он сел рядом, закрыв глаза. По его телу пробежала дрожь, и он закашлялся в сгиб локтя. – Мне все равно, что вы делаете, – его губы дернулись. – И я не узколобый.

Кацпер расслабленно положил подбородок на грудь Серефина.

– Пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть какие- нибудь грязные истории о Стервятниках.

Серефин приподнял брови, удивляясь неожиданному дружелюбию Кацпера. Тот взглянул на него, слегка пожав плечами, как бы говоря: «Раз уж мы застряли тут вместе с ним, то можем хотя бы извлечь из этого пользу».

Малахия подтянул колени к груди и обхватил их руками.

– Все истории о Стервятниках грязные, – казалось, его тоже озадачила резкая перемена в отношении Кацпера, который издал короткий смешок.