Она думала — он поблагодарит ее, скажет: милая, ты гений доброты. А он не сказал ничего. Достал коробочку из серого картона, вынул табачную палочку. Хотел закурить. Передумал. Смял коробочку и отшвырнул в угол.

— Когда ты должна вернуться в Рим?

— Да завтра и вернемся. — Она постаралась подавить обиду. Да и в самом деле — с чего это она ждет похвалы. Вот дурочка. Она же поступила так, как и должна поступить умная преданная жена… «Уже не жена, еще не жена», — поправила она себя, и червячок сомнения ковырнулся в душе. На мгновение представила заголовок какого-нибудь подлого вестника: «Августа в постели с рабом». Значит, все-таки зацепило. Но ведь подло, подло! — Нет, завтра не получится. Надо попрощаться с царем Книвой. Все эти дурацкие формальности сводят меня с ума! Я и так торчу здесь дольше положенного. Значит, послезавтра мы с тобой возвращаемся. Вновь поженимся в какой-нибудь из праздничных [60]дней. Как ты думаешь, я после этого буду считаться

универой [61]? — Она вновь легла рядом с ним и попыталась пристроить голову у него на плече.

— Летиция, я не могу вернуться в Рим.

— Что?

— Я дал обет.

— Тебе не кажется, что два подобных признания за день — слишком. — Она засмеялась через силу.

— Я дал обет, что не увижу Город двадцать лет.

— Это невозможно! — она села на постели, подогнув ноги, и уставилась на Элия. Она не могла поверить, что он говорит серьезно. — Зачем?

— Если я исполню обет, боги не позволят Трионовой бомбе взорваться вновь.

— Так давно никто не поступает.

— Знаю. Но я решил.

— Бред! Бред! Бред! — она несколько раз стукнула кулачком его по груди. — Ты спятил. А обо мне ты подумал? О Постуме, наконец!

— Мы можем видеться за пределами Города. Вернее, Италии. Так точнее будет исполнен обет.

— Вечно ты что-то придумаешь! То Нисибис, то это! Я тебя ненавижу! — она соскочила с кровати, подошла к окну. Губы дрожали. Но она справилась. — Так нельзя, Элий. — Она обернулась. Строгий педагог, разговаривающий с провинившимся лицеистом. — Подумай, как это отразится на Постуме. Он ведь маленький. И он император. Должен жить в Риме. А ты будешь все время вдали. Вы будете видеться изредка, урывками.

— Я знаю.

— Почему Постум должен страдать? Так нечестно!

— Я знаю. Но, Летиция…

— А еще говоришь, что ты не Сцевола! — Она швырнула в него первое, что попалось под руку. Попался кодекс. Тит Ливии, кажется. И небось тот том, где все это описано — Муций Сцевола и царь этрусков Порсенна. Чтоб им всем изжариться, воспевателям подвигов! — Ты двадцать лет будешь гореть в огне! И я рядом с тобой! И Постум! Жаровня на троих! И мы на ней голой задницей только потому, что тебе пришло в голову дать обет.

— Постум поймет. Я все ему объясню.

— Не поймет. Ну, может, и поймет. Может, он такой же, как ты, чокнутый. А я вот не пойму.

— И ты поймешь. Мы будем писать друг другу пространные нежные письма. Описывать события, делиться впечатлениями. Ты будешь рассказывать подробно, как прошел очередной день Постума, как он учится. Наймем специального курьера — он будет возить письма каждодневно. А после нашей смерти Квинт издаст письма. Наше переписка превзойдет письма Цицерона популярностью.

Она не ответила, вновь отвернулась к окну.