Эжен Ле Гофф достал бланк, в шапке которого был отпечатан красной охрой знаменитый и гордый финистерский маяк, и составил послание молодому человеку – а поэт, без сомнения, был молод, судя по несформированному почерку, – чтобы объяснить, почему на ответ понадобилось два долгих года; разумеется, упомянул значительное количество получаемых рукописей, а также внезапные неразрешимые проблемы, связанные с Освобождением, не забыв неумолимый и роковой спад продаж, ибо в наши дни люди все меньше читают стихи. В заключение издатель выразил сожаление, что не смог опубликовать это замечательное стихотворение, поскольку владелец типографии, которого он считал другом и любителем искусства, оказался алчным и мелочным торгашом. Эжен перечитал написанное, оценил бессодержательность своей туманной прозы, полной уверток, которая отражает лишь его затруднения, но не описывает то счастье, потрясение, сердечную дрожь, охватившие его, когда он читал присланные строки, – а ведь ему следует броситься в ноги этому мальчику, моля о прощении. Эжен разорвал письмо на мелкие клочки, и оно почило в мусорной корзине. Лучше ничего не писать, ведь через несколько дней «Маяк» исчезнет, а молодой человек, скорее всего, и даже наверняка, больше не ждет ответа, который так задержался. Однако же где-то существует прекрасный автор, а издатель не имеет права пройти мимо, его долг – дать этому автору шанс. Эжен Ле Гофф откинулся на стуле, сделал глубокий вдох, к нему вернулось утраченное мужество, а вместе с ним – иллюзии, встал, надел пиджак, взял пальто и шляпу, погасил свет и вышел из кабинета, потому что решил съездить в Сен-Мор.

* * *

Оба подготовительных года в Оше Даниэль изучал не только три научных предмета по программе, но еще и французский, историю, географию, английский и испанский, коэффициент оценок за которые был меньше, а также совершенствовал свое тело, поскольку успехи в спортивных состязаниях имели решающее значение для армейской карьеры. Как и его товарищи, он каждый день пробегал двенадцать километров за два часа, метал двумя руками пятикилограммовые гири, поднимался по десятиметровому канату без помощи ног, прыгал в высоту и в длину и упражнялся на перекладине. Мадлен смирилась с выбором сына. Да и что она могла поделать? Даже если бы она умоляла его изменить решение, это ничего бы не дало. Мари ей не помогала, она заявила, что гордится призванием будущего мужа. Что до Шарля, то он не слишком расстраивался, что сын продолжает семейную традицию. Но всякий раз, когда Мадлен включала радио, чтобы послушать новости, или открывала газету, дурные известия о войне в Индокитае заставляли ее содрогаться: смерть косила молодых людей сотнями. Она терпеть не могла это патриотическое словоблудие, эти пропагандистские оды журналистов, Наши солдаты погибают не просто так, они защищают Францию. Мадлен готова была криком кричать от этой глупости. Они бездарно погибли вдали от родных и будут посмертно награждены. Вот и все. Ей даже не хотелось молиться. Она закрывала глаза, говорила себе, что плохо растила сына и наверняка что-то упустила в его воспитании, но не понимала, что именно. А сейчас уже ничего не сделаешь с этим дурачком, который кичится своей красно-голубой пилоткой и рассказывает, как гордится тем, что каждое утро отдает честь на поднятии флага.

Будь что будет.

Одно время Мадлен надеялась, что сын провалит экзамены и ему придется выбрать менее рискованную стезю, но Даниэль блестяще их сдал и с жаром объявил, Это самый счастливый день в жизни.