Один из гуляк предупредил меня, что первая половина дороги между Норсменом и Кулгарди «не совсем ровная». Я настроился на самое худшее, но действительность все превзошла. В темноте трудно было различать препятствия, и мы еле ползли, лишь к полуночи добрались до Кулгарди. К этому времени гараж с душевой и пылесосом, конечно, давно уже был закрыт.

Однако ничто не могло омрачить нашу радость: трансконтинентальное путешествие окончено! Последний участок до Перта в счет не шел. Каких-нибудь пятьсот километров, и всю дорогу — асфальт…

Бунт и реформа

 уть расовой проблемы в Австралии можно выразить одним вопросом: что будет с аборигенами, когда их обратят на путь истинный и принудят отказаться от привычного образа жизни?

В восточных штатах и в Южной Австралии они предоставлены самим себе и лишь при наиболее счастливом стечении обстоятельств могут рассчитывать на случайную работу, да и то самую неквалифицированную. Я очень скоро убедился, что в Западной Австралии их ждет та же участь. Но здесь хоть два человека восстали против таких порядков и предприняли энергичные попытки дать «цветным» производственные навыки и обеспечить им более достойную жизнь.

Наиболее решительная (а потому и наиболее одобряемая и критикуемая) попытка была сделана золотоискателем Дональдом Маклеодом, которого называли мошенником, подстрекателем, сумасшедшим, идеалистом, доброжелателем и святым. Маклеод жил и работал на северо-западном побережье, поблизости от Порт-Хедленда и Марбл-Бара. Это один из самых жарких и засушливых районов на земле, дневные температуры почти круглый год тридцать-тридцать восемь градусов, но бывает, что больше месяца держится сорок пять градусов. Мне не пришлось отправляться в этот ад, чтобы встретить Маклеода, мы случайно застали его в Перте. Поставив фургон в третьем ярусе своеобразного террасированного кемпинга и сдав машину в мастерскую для текущего ремонта, я отправился к нему.

Дональд Маклеод поселился в скромном пансионате недалеко от центра (такого же старомодного, как во всех других больших городах Австралии), Он принял меня, облаченный в поношенный халат. Мебель была бесхитростная: раскладушка, шаткий стол и два стула. Судя по листку бумаги, который торчал из видавшей виды пишущей машинки, Маклеод явно составлял очередное ходатайство к властям.

Худой, сутулый человек, который выглядел намного старше своих сорока лет, указал мне на стул, убрал одежду со второго и сел на него так бережно, точно опасался, что он вот-вот рассыплется. Изможденное смуглое лицо обрамляла короткая бородка; глубоко сидящие глаза смотрели пристально и требовательно.

Для начала он расспросил меня о моих поездках и впечатлениях. Видимо, ответы убедили его, что я всерьез интересуюсь проблемой аборигенов, потому что Маклеод откинулся поудобнее на скрипучем стуле и сказал:

— Значит, по-вашему, об аборигенах мало пекутся, их угнетают в восточных штатах и Южной Австралии… А ведь там еще хорошо по сравнению с тем, что творится здесь, в Западной Австралии. Есть, конечно, исключение — пять-шесть тысяч человек, которые ведут вольный кочевой образ жизни в Большой Песчаной пустыне и пустыне Виктория. Их миновало проклятие цивилизации. Но остальные пятнадцать тысяч более или менее чистокровных аборигенов живут в ужасных условиях.

Иные утверждают, будто хуже всего дело обстоит на юге Западной Австралии — там-де коренные жители бездомные, заблудшие, позабытые. Но ведь на севере аборигены крепостные, если не рабы при больших поместьях. Я родился и вырос на северо-восточном побережье, знаю, о чем говорю. Как ни странно, и у меня глаза не сразу открылись. До двадцати восьми лет я, как и большинство других австралийцев, верил, что аборигены в общем-то довольны своим существованием. Они же никогда не протестовали, не устраивали бунта.