– С удовольствием поверю вам на слово, – сказал Хит, вытащив платок и вытирая пот с лица.

– Что вы собираетесь изобразить сегодня? – спросил я.

– Еще не решил, – ответил Кобринский. – У меня есть полдюжины предварительных разработок.

– Предварительных разработок? – удивился я.

Он улыбнулся.

– Вы, наверное, никогда не видели плазменную живопись?

– Нет, не видел.

– Она проецируется на небо, примерно на две мили над землей, – объяснил он. – На безоблачной планете вроде Солитера можно поднять изображение до пяти миль, и заполнить все небо от горизонта до горизонта.

Он сделал паузу.

– На небесном полотне таких размеров деталь за деталью не прорисуешь. Эскиз создается вот на этом компьютере, – он показал на один из них.

– А потом, когда вы удовлетворены результатом, вон тот, – и он показал на другой, – анализирует изображение и определяет, как лучше всего облучить атмосферу, чтобы создать нужный эффект. Остальные машины выполняют его команды.

– Какие цвета можно получить? – спросил Хит.

– Все, от ультрафиолетового до инфракрасного, – ответил Кобринский.

– Цвета прозрачные, заметьте – иначе сожжете планету дочерна. Кроме того, мне нравится, когда сквозь мое творение просвечивают звезды.

– Сколько это длится? – спросил Хит.

– Картина обретает нужный вид примерно за минуту, а в следующие девяносто секунд постепенно рассеивается. Изображение сохраняется законченным и целым примерно секунд тридцать.

– Простите мое замечание, – сказал Хит, – но мне кажется, что ради полуминутного эффекта вы идете на слишком большие затраты и трудности.

– Сложностей и затрат не больше, чем в вашем поиске призрака, – ответил Кобринский. – А те полминуты, пока длится эффект, я радуюсь, что создал нечто великолепное, чего до меня никто не делал.

– Можно взглянуть на эскизы, которые вы подготовили к сегодняшнему вечеру? – спросил я.

– Почему нет? – пожал он плечами.

Устной командой он включил первый компьютер и приказал ему спроецировать перед нами голограмму первой картины.

Это был жутковатый инопланетный пейзаж с кроваво‑красной рекой, плескавшейся в пустынных берегах, и деревья без листвы, словно скелеты, склонялись к воде под немыслимыми углами.

– Лараби IV, – сказал Кобринский.

– Не слышал о такой, – сказал Хит.

– Это за скоплением Квинелл. Самая странная планета из всех, которые мне приходилось видеть. Там существует только два цвета – глубокий красный и темный фиолетовый. Все – камни, вода, растительность – либо красное, либо фиолетовое.

– А животные там есть? – спросил я.

– В отчете Корпуса Пионеров сказано, что есть, но я ни одного не видел. Следующую!

Перед нами друг за другом быстро появились и исчезли пейзаж дорадузского горного хребта, довольно абстрактное изображение лазерной винтовки, натюрморт из фруктов со Байндера X и натуралистическое изображение громовой ящерицы.

– Мне почти стыдно показывать вам последнюю, – признался Кобринский.

– Почему?

– Я почти один к одному слизал ее с той картины, которую вы видели.

– Черная Леди? – спросил я.

– Вы так ее называете?

– Она сама так себя называет, – ответил я. – Разрешите посмотреть, пожалуйста.