В десятке страх одного передавался многим. Это минус. Но и отвага многих воздействовала на испугавшегося — это плюс. Вот и Захар, струхнувший поначалу, быстро взял себя в руки. Без десятка так быстро у него бы это не получилось.

Охотники один за другим выходили на тропу и наделяли погоду яркими эпитетами, не предназначенными для ушей женщин и детей. Впрочем, когда из кустов вышла Земляна, она выдала тираду ничуть не хуже коллег мужского пола.

— Ну, анчутка! — весело проорал Аврос. — Ну, выбрал себе ночку, чтобы сдохнуть!

Вторя ему, расхохотался в грозовое небо Захар. Так, будто всю жизнь только и делал, что с огромным кайфом охотился на чертей, и вот опять.

Я пошёл по тропе вперёд, ощущая, как вместе со мной идёт моя непобедимая армия. Одновременно я чувствовал, как где-то в моей башенке слоняется в полной боеготовности Яков. Вот он подошёл к окну, посмотрел в том направлении, в котором находимся мы.

Я поднял руку и помахал ему. Зная, что он нас не видит. И зная, что он чувствует этот жест.

Жест повторили все. Яков, улыбнувшись, помахал нам в ответ.

По тропе надо было идти ещё минуты три. Потом — свернуть в чащобу и углубиться. Днём мы с Земляной прошли путь по лесу минут за семь-восемь. В темноте, наверное, будет сложнее. Впрочем, вспыхивающие то и дело молнии пока скрашивали атмосферу.

Я запустил по кругу мысль: как лучше поступить? Всем идти к оврагу и сыпать чертополох или разделиться? Мысль полетала по десятку и вернулась ко мне с твёрдым вердиктом: не надо разделяться. Шансов, что чёрт уже выскочил из оврага и разминется с теми, кто идёт к оврагу, не так много. А шансов одному или двум охотникам напороться на чёрта и погибнуть — гораздо больше.

Значит, идём все. Во вспышке молнии я увидел впереди приметное дерево, от которого надо было повернуть. Метров двадцать до него, даже меньше. И тут случилось нечто вовсе уж неожиданное.

— Дяденьки! Дяденьки, спасите!

Отчаянный вопль донёсся сзади. Мы одновременно обернулись. Земляна запустила пару Светляков. Они пролетели над тропой. К нам бежал босоногий деревенский мальчишка лет девяти, в рубахе на пару размеров больше — видать, от старшего брата осталась. Рубаху надувало ветром, как парус.

— Ты откуда, парень? — крикнул Фока и выдвинулся навстречу пацану.

— Помогите, спасите, я грозы боюсь!

Переполнившееся сочувствием сердце Фоки мы все ощутили одновременно. Похоже, что-то у него было личное. И это общее чувство нас всех и подвело.

Пацан остановился в шаге от Фоки, тяжело дыша, и крикнул:

— Пустишь?

— Куда пущу? Ну заходи, — усмехнулся Фока. — Иди сюда, чего дрожишь!

Пацан бросился на Фоку, обнял его.

И исчез.

Фока остался, а пацана не было.

И десяток развалился моментально. Не стало ощущения всеобщности. Как будто из цепи, замкнутой на саму себя, исчезло одно звено.

— Фока! — воскликнул Акакий.

— В сторону от него! — заорал я.

Но Акакий не успел отойти. Резко развернувшись, Фока наотмашь ударил его рукой. Вскрикнув, Акакий улетел в заросли.

Все остальные подняли ружья и пистолеты, но никто не стрелял. Пока.

— Собрали толпу! — визгливым голосом пожаловался Фока. — На меня! На одного маленького несчастненького чёртика!

О том, что черти могут вселяться в людей, меня не предупреждал никто. Что в такой ситуации делать, я понятия не имел. Судя по охреневшему молчанию остальных охотников, все они разделяли моё вулканическое недоумение. Застрелить Фоку пуговицей, наверное, получится. Но никому почему-то не хотелось стрелять в Фоку. Пусть даже и пуговицей…

— Почему меня никто не любит⁈ — заскулил Фока, схватившись за голову. — Взял бы кто — да полюбил! Я бы, может, совсем другим бы сделался! От любви-то! — и захихикал, напомнив мне душевнобольного Петрушку.