При этом молодой человек медленно оттеснял ее к двери, потому что сгоряча, в первый момент, она прошла до середины гостиной. Со стороны это выглядело довольно забавно: Адам наступает на девушку, та пятится, не спуская разъяренного взгляда с соперницы, а Флора, полуголая, восседает на диване и взирает на всю эту сцену с олимпийским спокойствием.

– Возвращайтесь домой, Генриетта, – прошипел Адам. – И побыстрее, пока никто не заметил вашего отсутствия в столь ранний час.

Он буквально вытолкал Генриетту из номера, закрыл за ней дверь и повернул ключ в замочной скважине.

Затем повернулся и привалился спиной к двери, как будто ожидал, что Генриетта будет ломиться и в закрытую дверь.

Флора расхохоталась.

– Что ты смеешься? – несколько угрюмо спросил Ддам. – Эта девчонка разнесет по всему городу, что ты у меня в номере. Ты будешь скомпрометирована.

– Фи! Было бы чего бояться. Во первых, она не разболтает – иначе ей придется объяснять всем, зачем она приходила к тебе в номер до завтрака. А во вторых, ты женатый человек…

Флора осеклась и перестала смеяться. Повисла тишина. Обоим стало неловко. Девушка имела в виду, что, даже будучи публично скомпрометированной, она не смогла бы заставить его жениться на себе – он уже женат. И это упоминание непреодолимой стены между ними смутило обоих, напомнило о временности их отношений. Трудно было затем вернуться к веселой возне беспечных любовников.

Первым прервал затянувшееся молчание Адам.

– Но ты бы смутилась, если бы тебя ославили? – спросил он лишь для того, чтобы хоть что то сказать и не усугублять неловкость.

– Нет, – ответила Флора. – С какой стати мне волноваться? От Хелены до лондонского высшего света – половина земного шара. Да и никто из хеленцев в лондонский высший свет не вхож. А впрочем, в Англии к моим любовным эскападам уже как то притерпелись. Сенсации не получилось бы. – Она цинично усмехнулась. Сейчас ей хотелось быть циничной. – Ладно, хватит. Иди сюда и развлеки меня как следует. Заставь меня забыть глупенькую сердитую мордашку этой девицы.

Когда он сел рядом и принялся целовать ей руки, Флора прибавила с ядовитой усмешкой:

– Наверно, в душе жалеешь, что упустил такой розан. Такая молоденькая… хотя и не слишком невинная.

– Мне плевать на нее. Пусть и молоденькая. Но ума – наперсток. Зачем она мне?

Они еще немного попикировались… и снова занялись любовью – опять позабыв о завтраке. И опять это вышло без умысла, как то само собой. Губы Адама случайно нашли ее соски, ее рука случайно нашла его эрекцию. Ну а потом… потом, употребляя любимое словцо из лексикона вытолканной из номера бедняжки Генриетты, – потом было «божественно».

В то время когда Адам и Флора наконец сели завтракать, Генриетта в ярости вышагивала по ковру в комнате тетушки Молли.

Тетушка еще до конца не проснулась – она не привыкла вставать так рано. Однако сегодня племянница подняла ее ни свет ни заря.

Женщина сидела на постели, опираясь спиной на подушки, и водила глазами вслед за племянницей, которая в расстроенных чувствах металась по комнате.

– Деточка, остановись, у меня от тебя в глазах рябит, – наконец сказала она. – Да и в ковре дорожку протопчешь – дорогой ковер, персидский!

– Негодяй! – восклицала Генриетта. – А эта старуха – как ей не совестно! Развратница, шлюха!

Молли Фиск знала, что «старухе» двадцать шесть лет, но племяннице не перечила: пусть выпустит пар.

Как только Генриетта немного выдохлась и замолкла, тетушка сказала:

– Деточка, ты в своем уме была, когда шла к нему в номер? Если тебя кто то заметил – ты опозорена навек! Ну ка отвечай: кто нибудь из наших знакомых видел тебя в гостинице в столь ранний час?

– Нет.