Тасса стряхивает столбик пепла.

– Астратофобия. Боязнь грома и молнии. Было время, когда я не могла выходить на улицу, даже к окну не приближалась, если видела за ним облачко. А теперь? – Тасса сбивает еще пепел и говорит что-то на наречии криков. – Ваще пофиг.

Рио смеется, Тасса тоже.

– Мои люди считают, что мир когда-то был под водой, – продолжает она. – Целиком. А потом бог сдул волны, и из мокрой глины получилось человечество. В каком-то смысле мы все рождены грозой. Так что нет, я больше не боюсь молний. – Теребит фульгурит. – Это первый кулон; сделала из песка, на котором тогда лежала и дымилась. Как будто часть меня вплавилась в песок, в глину, в землю. Я не умерла, как Энди, но тоже в тот день переродилась. Мы все. Просто мне понадобилось много времени, чтобы это понять.

– Можно посмотреть? – просит Линнея, подходя ближе.

Тасса снимает цепочку и отдает собеседнице. Та приподнимает ее и глядит через минерал, похожий на драгоценный камень.

– Красивый.

– Он – это я, – поясняет Тасса, забирая кулон.

– Вы делали такие для других членов клуба? – интересуется Рио.

– Да, для всех. Самый миленький после моего, конечно, достался Энди.

– Максу вы тоже фульгурит дарили? – уточняет Линнея.

– Хах, нет, – кривится Тасса. – На фига? Он же не один из нас.

Рио красноречиво косится на Линнею, надеясь, что Тасса не заметит его выражения лица.

– Можете рассказать нам что-нибудь еще о Максе или Энди? – спрашивает Линнея.

Тасса задумчиво потирает большим пальцем фульгурит – то ли вспоминает о чем-то, то ли сожалеет.

– Ну, знаете, по-моему, самой несчастной из нас была Энди. Она больше всех потеряла, когда ее жахнуло молнией. Умерла по-настоящему – а об этом даже подумать стремно, а потом, как и мы, прошла тыщу кругов ада: боль, страх и хождение по врачам, которые тебе не верят. Затем она спуталась с Максом и залетела. – Тасса глубоко вдыхает и выдыхает. – У остальных были проблемы еще до удара. Билли не слезал с иглы, Итану дала пинка богатенькая семейка, Минни родила троих от разных мужиков, одного – ваще в тюрьме, и ее сразу лишили родительских прав. Стиви Чао просто был… с прибабахом. А когда нас шарахнуло, в нашей жизни появилась цель, смысл. Потом – Техас, клуб, и мы какое-то время чувствовали себя особенными. Вайнона раньше говорила, что наши общие трагедии нас закалили. А у Энди и так жизнь била ключом, впереди – светлое будущее. И вдруг все в момент сгорело, – Тасса коротко щелкает пальцами. – По ней как катком проехало. Но она стала заботиться о нас, присматривать за нами. Она была, наверное, самая сильная из всего клуба. – Тасса встает, отчего качели приходят в движение, и надевает кулон. – Энди назвала нас «Черным светом», потому что считала, будто у нас всех есть какое-то внутреннее сияние, черный свет, темная звезда. Однако прикол даже не в этом. На самом деле она реально после удара светилась, как лампочка.

– Вы видели? – удивляется Линнея. – Правда светилась?

– Нет, ни разу, – качает головой Тасса. – Зато от других слышала, некоторые даже говорили, что тоже мерцали. Хотя Макс и Итан клялись, что Энди светилась. Итан как-то сказал, что когда они лежали вместе в постели, он чувствовал, будто с ним в кровати упавшая звезда. И ее шрамы якобы… светились.

– Шрамы? – переспрашивает Линнея, стараясь не смотреть на Рио. – А что с ними не так? Они тоже необычные?

– Ну да, – кивает Тасса, – я просто недосказала. Все те имейлы и письма, которые мне приходят последние годы, вообще-то не обо мне. Они об Энди – истории о ее шрамах.