– Что вы пытаетесь этим мне сказать?

Гоковски на мгновение отвернулся, затем продолжил:

– Есть один вопрос, которого я ожидал больше всего, но вы все же задать не осмелились. Возможно, потому, что боитесь получить на него ответ.

– Какова моя роль во всем этом? Вы этот вопрос имеете в виду? Вы правы, я действительно боюсь ответа – но не спросил я об этом совсем по другой причине. Она очень проста: дело в том, что я вовсе не намерен принимать во всем этом УЧАСТИЯ! Я знаю, что Хумени не желает моей смерти, поскольку я до сих пор жив. Поэтому я попросту буду продолжать жить и игнорировать его.

Услышав это Гоковски, полуприкрыл глаза, и сидел молча, как бы ожидая продолжения. Трэйс почувствовал, как в нем закипает гнев. Своим молчанием Гоковски словно говорил ему, что все не так просто и, хочется того Трэйсу, или нет, а сыграть отведенную роль придется. А это, в свою очередь означало: он должен знать, в чем она состоит.

– Ну, давайте, – раздраженно произнес он, – расскажите. Какое все это имеет отношение ко мне? Какую роль я могу играть в планах дьявола по уничтожению человечества?

– Возможно, гораздо более важную, чем вам кажется, Чарли. – Гоковски подошел к старинному бюро из потемневшего от времени дерева и отпер один из ящичков. Оттуда он вытащил покрытый какими то значками листок бумаги.

Затем он передал его своему гостю, внимательно наблюдая за выражением лица Трэйса, который сначала мельком взглянул на написанное, а затем впился в листок взглядом. Бумага показалась Трэйсу какой то скользкой и неприятной на ощупь. Он бросил листок на крышку бюро со словами:

– Так значит это оно и есть? То, что вы переписали со второй плиты? Но ведь я все равно даже прочесть этого не могу, а уж тем более понять! Да и к тому же это вряд ли объясняет мою предполагаемую роль во всей этой истории.

Но тут Гоковски достал из другого ящичка небольшой пистолет, передернул затвор и направил его на Трэйса.

– Возьмите его, – негромко приказал он. – Листок – ВОЗЬМИТЕ ЕГО!

– Какого дьявола.. ?

– Вот именно: какого дьявола, – кивнул Гоковски, когда Трэйс снова взял в руки листок с непонятными значками. Но сейчас его больше занимало оружие, чем неприятная бумажка. – Смотрите на нее, – велел Гоковски, – и слушайте…

Он начал говорить на каком то резком, гортанном языке, чем то напоминавшем арабский, звуки которого были столь чуждыми, что, казалось, человеческое горло вообще неспособно их воспроизвести. Трэйс чувствовал, как каждое незнакомое слово словно опаляет его разум. Это не причиняло особой боли, а скорее, походило на обманчиво безобидные прикосновения щипцов дантиста, вытаскивающего зуб из сильно обезболенной челюсти.

Через несколько мгновений после того, как Гоковски замолчал, они продолжали стоять неподвижно. С обоих ручьями лил пот.

– Ну и жарища же здесь! – заметил Трэйс, вытирая лоб, и снова – уже осторожно – положил листок на бюро.

Гоковски, казалось, был озадачен, но пистолет в его руке по прежнему был нацелен на Трэйса. Он прищурился.

– Возможно, мне следовало бы для верности, прямо здесь и сейчас, – наконец прошептал он, – на всякий случай навсегда лишить вас возможности сыграть свою роль. Поскольку все равно остается незначительная вероятность того, что вы…

… Хотя нет, конечно же нет. – И, к великому облегчению Трэйса, поставил пистолет на предохранитель и убрал его обратно в бюро.

– Да вы с ума сошли! – наконец пробормотал Трэйс; он, прижавшись спиной к стене, дрожал как осиновый лист. – Вдруг ваш палец случайно нажал бы на курок чуть сильнее…

– Если бы я убил вас, – ответил Гоковски, тоже дрожа всем телом, – поверьте, это произошло бы отнюдь не случайно, Чарли Трэйс.