Мгновение спустя она вернулась – со шприцем! Она проверила его – из кончика иголки вырвался фонтанчик перламутровых капелек. Затем Амира встала возле Трэйса на колени и сказала:

– Лежи очень очень спокойно, Чарли.

Выбора у него, впрочем, особенного и не было – единственное, что он себе позволил, так это охнуть, когда игла вошла под кожу. И сразу почувствовал легкое жжение, а потом холодные волны онемения начали разливаться от места укола по всему телу. А вот уже после этого – он не чувствовал ничего…

… Трэйс сидел.

Он сидел в кресле с высокой спинкой и смотрел в небольшое окно, выходившее во двор виллы «Улисс». Кресло было плетеным: он чувствовал кожей бедер решетчатую фактуру сидения, а спиной – перекладины спинки. Он сидел – или его усадили в таком положении? – слегка откинувшись на спинку с чуть свешенной на грудь головой, а его руки безвольно свисали по обе стороны от подлокотников кресла. На нем был халат, воняющий застарелой мочой.

Глаза Трэйса были открыты, вот только ему было никак не вспомнить, когда же он их открыл. Кроме иглы – шприца с иглой в предательских руках Амиры, погрузившей его в сон – он вообще мало что помнил. Его «сон» – или период бессознательного состояния – был глубоким, без сновидений и, возможно, довольно длительным: кожа на скулах зудела, что было признаком наличия на щеках двух – или трехдневной щетины. Он МОГ видеть, слышать, обонять и, возможно, ощущать вкус. Что же до осязания, то, поскольку он не мог шевелиться, то не мог и ничего ощущать, хотя чувствовал, как предметы касаются его самого.

Да, все его чувства оставались при нем, это так, но они определенно не перетруждались, стали какими то странными и неотчетливыми. Наверняка это объяснялось воздействием снадобья. Но даже мысли как будто приходили в голову чересчур медленно.

Тут ему на нос села муха, и Трэйс от неожиданности моргнул. Но села она за несколько мгновений ДО ТОГО, как Трэйс почувствовал ее прикосновение, а моргнул он – необычайно медленно – через долгие секунды после того. И все же, движения век оказалось достаточно, чтобы спугнуть муху: очевидно греческие мухи были гораздо пугливее своих английских собратьев…

Поскольку Трэйс совершенно не представлял какой сегодня день, он решил определить время суток. Это оказалось несложно: тени во дворе были очень короткими, следовательно, сейчас, скорее всего, что то около полудня. Если бы его держали на солнце, то горячие лучи наверняка уже прожгли бы ему череп до самого мозга. "Заснул на солнце и умер от перегрева. "

Очень просто.

Вот только дело было в том, что они не желали его смерти. Хумени не желал.

Он желал его… поглощения?

Все инстинкты Трэйса буквально вопили: "Вставай, беги, спасай шкуру… БОРИСЬ, ленивый ублюдок! " Но тело при этой мысли едва шевельнулось – несколько нервов в ногах и руках лениво дернулись, а плетеные сиденье и спинка все так же продолжали давить на спину и седалище.

«Забудь об этом», – сказал он себе. – Ты никуда не бежишь, Чарли. "

Хлопнула калитка, и во дворе появилась Амира. "Стерва! " – подумал Трэйс.

– Лорелея… ведьма… Мата Хари… Цирцея… нет, ГОРГОНА! Да, Горгона – ты обратила меня в камень! "

Она поспешно пересекла увитый виноградом двор. Лицо ее – нервное, несчастное – блестело от пота. Взгляд ее упал на Трэйса, и она заметила, что тот сидит с открытыми глазами. Поняв это, Амира буквально вихрем ворвалась в свои апартаменты. Через мгновение она уже была возле него на коленях и пристально смотрела ему в лицо. Ее тревога за него была совершенно «очевидна» и «неподдельна» – столь же искренна, как и тогда, когда она втыкала ему в руку иглу, чтобы лишить его сознания.