— У возбуждения есть вкус,  Лейла. И сейчас ты его попробуешь. Все,  как и в начале нашего урока. Соси,  — он быстро достал из меня палец и с силой затолкнул в мой рот.

Его указательный палец был влажным. Слегка. Я почувствовала нейтральный солоноватый вкус и захотела откусить к черту его гребанный палец!

В этот момент я мечтала только об одиночестве и зубной щетке. И о том,  чтобы вернуться в свое обычное состояние. Чтобы дыхание вновь стало ровным,  а сердце не стучало с такой небезопасной скоростью.

Оно разрывало грудь. Громыхало внутри, и,  я боюсь,  даже этот звук не оставил Кая без внимания.

— Вот так,  молодец. Так сильно боишься моего члена,  что с таким усердием сосешь палец? — Кай тихо засмеялся,  и к своему ужасу я увидела почти доброе выражение на его лице,  которое тут же сменилось непроницаемой маской.

«Человек-настроение» — это будет мягко сказано.

Унижение в моей крови достигло апогея. Больше молчать я не могла.

Забрыкавшись,  я сжала свои зубы на его коже,  в полной мере ощутив под своими зубами твердость. Отлично,  прокусила до кости. Так и надо этому отморозку!

Счастье было не долгим.

Кай не издал ни звука,  я и пикнуть не успела,  как его рука легла на мою шею, и он плотно впечатал меня в матрац.

— Слушай внимательно,  шлюшка,  — выдохнул он озлобленно. — Ты,  чертова шлюха,  которая досталась мне за один долг. Единственная причина,  по которой я взял тебя,  месть и желание уничтожить тебя. Как я это буду делать — это уже не твое дело,  но одно ты должна уяснить точно: ты должна жить по моим правила и делать то,  что я тебе говорю. Если я говорю,  оденься красиво и спустись к ужину,  ты это делаешь. Если говорю,  раздвинь ноги,  как потаскуха,  ты тоже это делаешь. И ты ценишь то,  что я тебе даю: эту комнату,  эту одежду,  еду,  которой будут тебя кормить. Иначе,  я продам тебя одному работорговцу,  которого очень обрадует твоя гребанная девственность. И тогда ты узнаешь,  что такое настоящая боль в подвалах у вонючих работорговцев из Мексики,  пока тебя не продадут какому-нибудь садисту,  который будет самоутверждаться и вымещать все дерьмо на твоем теле…  поверь, ты будешь считать меня мессией и молить о том,  чтобы вернуться ко мне,  если так случится…

Мой пульс беспощадно умирал от бега под его пальцами.

— Если я скажу,  ублажи моих гостей,  ты это сделаешь,  и никакая девственность тебе не помешает в этом. Εсли я говорю,  встань на колени и делай минет, ты отвечаешь,  насколько глубокий. Поняла,  девочка? — после его слов внутри у меня ничего не осталось.

Кай отпустил мое горло,  слез с меня и отошел на несколько шагов от кровати. Он не собирался воплощать свою угрозу в жизнь.

— Мне кажется, или я вижу разочарование на твоем лице? Как видишь,  я тебя не трахнул,  — он игриво вскинул бровь,  закусив внутреннюю сторону щеки. От этого его и без того рельефные скулы стали еще острее. — Мне нужно идти,  Лейла.

Мне хотелось покрыть его последними грязными словами,  плакать на его глазах и молить о том,  чтобы он отпустил меня,  о том,  чтобы прекратил держать человека в плену и пообещал,  что никогда,  никогда в жизни мне не придется стоять перед ним на коленях.

Перед Ясином это было так легко сделать. Унижения я не испытывала. Я знала,  что могу управлять им. Этот же кадр,  совершенно не поддающийся дрессировке,  он тот кто дрессирует сам.

Также я понимала,  что все мои слова и мольбы будут бессмысленны,  скорее всего Стоунэм «тронутый», и у него на все есть своя интерпретация.