В конечном счете копилки оказались не таким уж разочарованием. Все-таки они были куда лучше, чем туфли на шнурках. В школе они произвели фурор среди других детей. Самые популярные девочки в моем классе расталкивали друг друга локтями, чтобы стоять в очереди рядом со мной. Они разрешали мне брать мои любимые красные леденцы, когда те попадались им в упаковке фруктовых конфет «Лайфсейверс», или даже раздавливали несколько леденцов с другими вкусами, чтобы добраться до красных. Сестра прочитала записку доньи Лауры, объяснявшую, что это копилка для пожертвований, и всем разрешили просунуть в облако по монетке и посмотреть, как поднимется маленькая фигурка. Потом сестра, чьей задачей было извлекать из любого развлечения мораль, рассказала нашему классу, что Пресвятая Дева была настолько добродетельна, что не умерла, а заживо вознеслась в рай. Класс мечтательно уставился на копилку, словно ожидая, что она взлетит к потолку в облаке дыма.

Когда я вернулась со своей копилкой домой, она существенно прибавила в весе. Мой отец отпер дно и высыпал почти сотню центов; он любезно покрыл разницу и дал мне большой серебряный доллар, больше похожий на драгоценность, чем на монету. Потом дела пошли хуже. Изредка подруги матери по игре в канасту, заявлявшие, что ненавидят таскать в кошельках центы, охотно бросали их в пасть киту или в облачный купол. Разумеется, больше всего всем нравилась попрыгунья. Повезло Сэнди. Но Глэдис возражала, что копилка с Марией самая лучшая, и потратила все центы из своей майонезной банки, чтобы совершать чудеса. Жаль, копилка не принимала четвертаки.

Со временем копилки оказались на полке вместе со всеми остальными позабытыми нами игрушками. Близилось Рождество! Моя мать жаловалась, что умрет от утомления, – так много требовалось сделать. Нам надо было сшить костюмы для рождественского вертепа. Тете Изе, жившей по соседству, надо было помочь подготовить сад и дом к большому рождественскому торжеству, которое в этом году решено было провести там, потому что это было первое тетино Рождество после развода и ее надо было чем-то отвлечь. Потом требовалось срубить на побережье виноградное дерево, покрасить его в белый цвет, увесить серебряными и золотыми шариками и украсить мишурой. Что это было за зрелище! Особенно по ночам, когда мами выключала все лампы и дерево вспыхивало мигающими огоньками; маленькие пузырьки, похожие на пробки от капель для носа, сначала наполнялись подкрашенной водой, а потом опорожнялись.

По мере приближения праздника в рождественском календаре оставалось все меньше неоткрытых окошек, а мы с сестрами стали неуправляемыми от радостного волнения, однако взрослые, казалось, были слишком заняты, чтобы заметить это. Дом был наряжен, как для вечеринки. Огромные пуансеттии во дворе выглядели словно пылающие факелы. Серебряные блюда посередине столов и буфетов полнились орехами и фруктами. Элегантный солдатик брал в рот и раскалывал миндальные орехи, а моя мать при этом всякий раз вздыхала и говорила:

– Жаль, что нет национального балета для девочек.

Глэдис была занята как никогда: она чистила серебро, готовила канапе, ходила за своей хозяйкой по дому с вазами калл и бугенвиллей. Вместо меренге, которые крутили по радио, она теперь пела бесконечный репертуар рождественских гимнов:

Мами, казалось, больше не имела ничего против пения и даже сама пару раз затянула нежным, подрагивающим сопрано:

И разумеется, во время рождественского вертепа в сочельник все дети пели:

Я, наряженная в ночную сорочку и корону из мишуры, должна была сообщить бедным пастухам, пасущим свои стада в ночи:

Но я так растерялась от бьющих в глаза огней и моря лиц в переполненном зале, что перепутала свои слова и сказала «Родился кукольный младенец!» вместо «Родился младенец Иисус!».