Карла была вынуждена посмотреть ему в лицо. Оно и правда было взрослой версией болезненно-белых мальчишеских лиц с игровой площадки. Когда они вырастут, то будут выглядеть именно так. В этом лице не было ни злобы, ни доброты. Никакого понимания, насколько ей тяжело описать увиденное с ее крошечным запасом английских слов. Это было лицо персонажа из кинофильма, который прокручивали перед глазами Карлы, и лицо спрашивало:

– Что он делал с веревочкой?

Она пожала плечами. В уголках ее глаз стояли слезы.

– Веревочка поддерживала его… – вмешалась мать.

– Прошу вас, мэм, – прервал ее полицейский, записывавший слова Карлы. – Дайте дочери самой рассказать, что она видела.

Карла ломала голову, как назвать мужские гениталии. Ее семья приехала в эту страну до того, как она, по испанским меркам, достигла полового созревания, поэтому было упущено множество ключевых слов, которых в противном случае она набралась бы за прошлый год. Теперь она учила английский в католическом классе, где ни одна монахиня никогда не произносила выражений, которые ей сейчас пригодились бы.

– У него была веревочка вокруг талии, – пояснила Карла. Судя по легкости, с которой начал записывать за ней полицейский, теперь она выражалась совершенно ясно. – И она шла к животу. – Карла показала на себе. – А вот тут была завязана в… – Она подняла руку и показала пальцами нолик.

– В петлю? – предположил ласковый полицейский.

– В петлю, и его штуковина… – Карла показала на пах офицера. Записывавший коп нахмурился. – Его штуковина была внутри этой петли, и она росла и росла, – выпалила девочка дрожащим голосом.

Дружелюбный коп поднял брови и сдвинул фуражку на затылок. Его большая ладонь смахнула капельки пота, собравшиеся на лбу.

Карла безмолвно молилась, чтобы допрос на этом закончился. Она начала бояться, что на следующий день ее фотография – хотя никто ее не фотографировал – появится в газетах и ватага дрянных мальчишек станет мучить ее тем, чему она стала свидетельницей. Она задалась вопросом, можно ли рассказать о мальчишках молодым полицейским. «Кстати…» – могла бы начать она, и офицер-грубиян принялся бы за ней записывать. Уж она бы нашла слова, чтобы ОХАРАКТЕРИЗОВАТЬ их внешность: их злобные, глумливые лица она знала наизусть. Их бледные, одинаково хилые тела. Их тонкие голоса, пищавшие от восторга, когда Карла неправильно произносила какое-нибудь слово, которое они заставляли ее повторить.

Но после описания происшествия ее больше ни о чем не спрашивали. Коп захлопнул блокнот, и оба офицера на прощание отдали Карле и ее матери честь. Они уехали на своей патрульной машине, и по всему кварталу сомкнулись раздвинутые шторы, а полуоткрытые жалюзи закрылись, как не замечающие зла глаза.

Следующие два месяца, перед тем как на второе полугодие седьмого класса мать Карлы перевела ее в государственную школу рядом с домом, она провожала дочь на уроки и забирала в конце дня. Издевки и погони прекратились. Мальчишки, должно быть, решили, что Карла нажаловалась матери и теперь та сопровождает ее, чтобы защитить от них. Даже во время уроков, когда матери не было рядом, они больше не обращали на нее внимания. Их колючие светлые глаза шарили по классу в поисках новой жертвы – слишком толстой, слишком уродливой, слишком бедной, слишком непохожей на них.