– Вот именно, – поддержала Танька, нервно поправив кудри. – Меня папаша лупил почем зря, я в синяках ходила лет до четырнадцати. И ничего ему не было, хотя я даже участковому жаловалась.

– А потом, что? Перестал? – хохотнул Шершень.

– А потом я в Москву уехала, – мрачно пояснила Танька. – Так что он щас над младшими измывается. Я иногда в страшных снах вижу: бегу, а он за мной с ремнем, а глаза бешеные… Полдетства, проведенные под кроватью, это, знаете ли много…

Танька замолчала и мрачно уставилась в пол.

– Почему под кроватью? – спросил Шершень.

– Потому что там он меня не мог достать, – пояснила она. – Кровать была железная, сдвинуть с места ее не хватило бы сил. Я забивалась в угол и сидела, пока он не угомонится. Так что я очень этого ребенка понимаю.

– То есть ты против акции? – поинтересовался Упырь. Танька пожала плечами.

– Почему же? Я – за. Пиндосам надо вставить по самые гланды. Они и так живут круто, да еще с жиру бесятся. Пусть своих усыновляют. Думают, если мы бедные, так над нами издеваться можно?

– Натах, а ты что думаешь?

– А?

Наташа вздрогнула, с трудом оторвавшись от малоприятной картинки, нарисованной в воображении. Там она видела не беспомощно болтающегося в петле мальчишку, а его заплаканное лицо, трясущиеся непослушные губы, выговаривающие мольбу о помощи.

– Ты участвуешь? – переспросил Шершень.

Она инстинктивно прижала руку к животу, где, возможно, уже зарождалась новая жизнь, а потом перевела взгляд с Шершня на Мишу.

Кто из них?

– Конечно участвую, – жестко сказала она, подумав, что в этой ситуации мог оказаться и ее ребенок. – А что надо делать?

– У нас есть план, – сообщил Упырь. – Но тут нужна песня. Такой хитяра, жалостливый, про детей и про смерть. Будем транслировать его в прямом эфире. Но сделать его надо за два дня, потому что выступать будем в воскресенье.

– На площади? – поинтересовалась Танька. – Или в клубе?

– Нет, кое где еще, – оскалился Упырь. – И от вас, девочки, потребуется максимум актерского мастерства. Но это потом. Натах, помнишь, ты нам пела ту, с конкурса? Про запланированную смерть?

Она кивнула. Упырь вытащил из под стола гитару и сунул ей.

– Давай. Девчонки, а вы послушайте. Надо ее на голоса разложить, ну и подыграть. Пой, Наташ.

Она побренчала по струнам, проверяя степень настройки, а потом надрывно заголосила, с первого куплета, ударившего в стены тяжким стоном умирающего ребенка. И от этих незамысловатых слов ей самой стало горько и плохо, как будто вся боль мира выплеснулась на нее горячей грязной волной чужих страданий, впитываясь в кожу, словно нефть.

Всё размеренно, по распорядку,

Стих последний испортит тетрадку,

И о том, что уже не успею…

Нет! Не жалко! Я не пожалею!

Не успею бутылок тринадцать,

Не успею, грустя, улыбаться.

Не успею я с миром смириться,

Не успею под ним надломиться…

Она пела и плакала в напряженной вязкой тишине, и, может быть, впервые в жизни поняла, почему великие актеры мечтали умереть на сцене, на пике этих чувств, дарующих истинное наслаждение, граничащее с оргазмом.

– Это то, что надо, – обрадовался Упырь, как только смолк последний аккорд. – Жалко только, что лиц никто не увидит.

Акция протеста, организованная Шершнем и Упырем сразу вызвала у Наташи внутренний трепет, но отказываться было уже поздно. При всей внешней простоте задуманной дерзкой выходки, она несла смутную угрозу.