– Вы что тут делаете? – рявкнул «голубой халат».

– Мы щас милицию вызовем! – более робко добавил серый.

На старух бросились скопом, и только Наташа прижалась к стене, оберегая свою драгоценную гитару. Вопреки всему, нянечки оказались более отважными, чем запертый, сдавшийся почти без борьбы охранник. Старухи вопили, отбивались сухенькими ручонками, царапались и даже кусались редкозубыми ртами. «Голубой халат» оказалась куда активнее своей товарки, и, ловко выскользнув из халата, за ворот которого ее удерживал Упырь, она пнула его в коленку и помчалась к дверям с воплем:

– Помогите! Убивают!

Такой прыти от нее никто не ожидал. Старуха наверняка бы успела выскочить на улицу, но тут Наташа, неожиданно для самой себя подставила ей ногу, и та, споткнувшись, грузно рухнула на пол, громко вскрикнув от боли. На шум прибежал оставленный на крыльце Шершень, вытаращенными глазами глядя на побоище.

– Держи бабку, чего вылупился? – заорал Миша.

Старуха уже поднималась с места, повизгивая и причитая. С ее разбитого лица текла кровь, но глаза горели задорным злым огнем. Когда Шершень придавил ее к полу за худые плечи, нянечка вытянула шею, как гусак, и прокусила ему руку.

– Б…дь! Ах ты, падла старая! – взвыл Шершень и, выдернув руку, ударил старуху кулаком по лицу. Нянечка взвыла, и Шершень ударил ее еще раз.

– Ты что делаешь? – закричала Наташа.

– Эта б…дь мне руку прокусила!

– Не бей ее! – крикнула она, но голос ее прозвучал нерешительно. Шершень с сомнением посмотрел на старуху, а потом, схватив за руку, поволок вглубь коридора по скользкому линолеуму. Старуха всхлипывала и сучила ногами в дешевых резиновых тапках поверх трогательных шерстяных носочков.

Наташа все глядела на носочки и глаз не могла оторвать.

Такие же носила бабушка. В их крохотной угловой хрущевке, на первом этаже, выходившей окнами на северо запад, солнце появлялось на несколько минут перед закатом. Из углов тянуло сквозняками, а из подвала зимой и летом лезли отвратительные мокрицы. Белесые студенистые тела то и дело со звонкими шлепками падали с обоев на пол, а бабушка, мерзнувшая, кутающаяся в пуховую шаль, сметала их веником и ворчала: мол, покоя от них нету, того и гляди во сне заползут в ухо или нос. Маленькая Наташа все время боялась, что мокрицы атакуют ее во сне и всегда натягивала одеяло на голову, оставив крохотную щелочку для дыхания. Бабушка по вечерам вязала носки, которые носила в любое время года, да еще Наташу заставляла, а утром, пока мать была на работе, заводила дрожжевое тесто и пекла пироги или штрудель: не эту яблочную хрень, подаваемую в кафе, а настоящий, по старому рецепту, в казане, с луком, обложенный картофелем.

Вспомнив бабушкину стряпню, Наташа припомнила, что с утра ничего толком не ела, и ей до смерти захотелось штруделя. А еще, чтобы эта дурацкая история с акцией протеста осталась позади. Почувствовав себя смертельно усталой, она сползла по стене и села прямо на чистый пол. На помощь Шершню пришел Упырь, и они поволокли бабку куда то вглубь коридора гораздо быстрее.

В коридоре слабо пахло хлоркой, а издалека несло застарелым запахом слегка пригоревшего молока, а, может, каши, и этот запах, уютный и домашний, почему то не вызвал у Наташи никакого отвращения. В полумраке – никто так и не удосужился зажечь свет – ей показалось, что в доме ребенка невероятно чисто, совсем не так, как в пугающих репортажах проныр журналистов, изображавших жизнь сирот исключительно в черных красках.

В темной яме коридора показался знакомый силуэт, позвавший Мишиным голосом.

– Наташ, ты чего там сидишь? Пойдем скорее, времени нет, не дай бог менты нагрянут.

Она неуклюже встала и поплелась по коридору.