Она неуклюже встала и поплелась по коридору.

Протестную песню, по замыслу Упыря следовало исполнить в актовом зале, который, правда, был заперт, но ключи висели в плоском стеклянном ящичке прямо на стене. Миша, Упырь, Шершень быстро расставили на маленькой сцене усилители и микрофоны, спотыкаясь и матерясь. Почему то никто не догадался включить свет. Галка и Танька, ничуть не стесняясь парней, раздевались, скидывая почти всю одежду. Устанавливающий на штативе камеру Шершень гадко осклабился.

– Ну? Чего вылупился? – спросила Танька. – Голых сисек никогда не видел?

– Шершень, ты бы, и правда, делом занялся, – хмуро сказал Миша, бегло взглянув на обнаженных девушек. У нас на все – минут пятнадцать, а то и десять.

– Значит, так, девочки, – скомандовал Упырь. – Сейчас быстренько споете на камеру, а потом вылетаете в коридор – и по спальням.

– Зачем это? – поинтересовалась Галка.

– Затем. Хватаете по ребенку помельче и начинаете типа кормить грудью. И поете на камеру, а мы синхрон потом подставим. Будет почти клип. Все понятно?

– Спилберг по тебе плачет, – хмыкнула Танька.

– А то! – обрадовался Упырь, а потом, нахмурившись, рявкнул на Наташу: – А ты чего еще не разделась? Давай, давай, цигель, цигель ай лю лю! Шершень, где тут свет включается?

– А я откуда знаю? – приглушенным голосом буркнул Шершень.

– Ну, так найди, фонаря мало будет. Мих, поищите выключатели, правда, времени нет…

Наташа медленно разделась, нашла маску и, натянув ее на лицо, долго поправляла вырезы рта и глаз. Ей хотелось забраться на сцену поскорее и прикрыться гитарой хоть чуть чуть до того момента, как вспыхнет яркий свет, несмотря на то, что двое из троих парней уже видели ее голой во всех ракурсах, однако она все равно чувствовала себя неловко. А еще ей казалось, что ее живот стал больше, и это непременно увидят все остальные, и ей придется объясняться именно сейчас.

От этой мысли внутри стало холодно.

Свет вспыхнул именно в тот момент, когда она взбиралась на сцену, предоставив всем возможность полюбоваться на свою голую задницу. Но нервничавшие парни даже не присвистнули, да и чего свистеть? Рядом стояли голые Галка и Танька, в одних шапочках масках, их даже гитары не скрывали.

– Шершень, ты готов? – крикнул Упырь.

– Да, – сказал тот, и включил камеру. Резкий свет ее фонаря ударил Наташе в лицо, и она поморщилась.

– Девчонки?

– Давайте уже покончим с этим, – раздраженно сказала Танька. – Мне в спину дует. Натаха, запевай!

Наташа, которой самой не терпелось покинуть дом ребенка, ударила по струнам гитары и нервно запела. Усиленный динамиками рев электрогитары разнесся по залу, выкатившись в коридор. Сквозь низкий вой струн, Наташа уловила какой то посторонний звук, вроде плача и покосилась на бэк вокалисток. Ни Галка, Ни Танька, орущие в микрофоны, похоже, ничего не слышали.

– Отлично, – обрадовался Упырь. – То есть не отлично, конечно, но пойдет. А теперь ноги в руки, и бегом. У нас еще минут пять.

Повинуясь его команде девушки скатились со сцены и выскочили в коридор. Откуда то сверху слышались голоса потревоженных детей, плач и лепетание. Бегущие впереди Танька и Галка нервно хихикали. Воодушевившаяся после исполнения песни Наташа почувствовала небывалый подъем, и летела следом, как на крыльях. Шершень, сняв камеру со штатива, бежал следом, и свет фонаря выхватывал из полумрака румяные девичьи попы.

В палате – наверное, так называлась детская спальня – никаких неприятных запахов не было. Попахивало, конечно, но трудно избавиться от запаха горшков и мочи, если ребенок не умеет самостоятельно ходить в туалет, но запах был не столь уж сильным и неприятным.