– Угу, – буркнул Упырь, не глядя на Мишу.

– Я понимаю, бабло, заказ, но тут уголовщина уже. Кому нужна такая слава? Дормидонтычу? Это не патриотизм, это х…ня какая то!

– Мих, отвяжись. Не до бесед сейчас. Завтра все решим, обмозгуем. Идите, нам ехать надо.

Потянув Наташу за руку, Миша неуклюже вылез из «газели», стукнулся головой и ойкнул. Наташа вывалилась следом и с шумом захлопнула дверь. Машина зафырчала и медленно попятилась назад. Не замечая ничего вокруг, Наташа упала на колени и, раскопав сугроб, стала хватать снег горстями и запихивать его в рот.

Миша смотрел на нее во все глаза и молчал. Когда ее челюсти свело от холода, Наташа тяжело задышала, втягивая обжигающе ледяной воздух через рот.

– Пойдем, – буднично сказал Миша. – Холодно.

Наташа задрала голову вверх и посмотрела на темные окна многоэтажки.

– А родители? – вяло спросила она, хотя ей не было дела до его родителей. В конце концов, не мальчик, имеет право привести к себе подругу. Особенно если она, вероятно, носит под сердцем его ребенка.

– Уехали они, – неприязненно сказал Миша, а потом добавил: – В Мюнхен на пару дней.

Мюнхен. Какая прелесть! Папочка и мамочка гуляют по Германии, пока сынок и его подружка сворачивают младенцам шеи!

Наташа нервно хихикнула, а потом рассмеялась в голос, и смеялась до тех пор, пока опешивший от неожиданности Миша не влепил ей пощечину. Охнув, она схватилась за щеку.

– Прости!

– Прости!

Они сказали это одновременно и потом бросились друг на друга, целуясь с яростью хищников. От мороза их щеки были холодными.

– Пойдем, пойдем, – торопливо шептал Миша и тянул ее в подъезд. Они влетели туда и сразу понеслись к лифту, стягивая друг с друга одежду, словно не могли ждать больше ни минуты.

Шахта гулко ахнула, а потом открыла челюсти дверей, приглашая их в тесный тусклый мир. Наташа целовала Мишу, а он все не мог попасть рукой по нужной кнопке, оттого лифт дважды останавливался не на тех этажах, ехал то вверх, то вниз.

В квартиру они ввалились, не отрываясь друг от друга и, кажется, даже дверь не заперли. Наташа все возилась с тугой пуговицей его новых джинсов, сломала ноготь, а он, задрав на ней майку, облапал грудь, а потом, опустившись ниже, стал жадно облизывать соски, втягивая их в рот. Наташа постанывала, задыхалась и даже если бы в тот момент в квартиру ворвались Мишины родители, ОМОН и сорок разбойников, она бы не подумала остановиться, и только кричала бы: «Давай, люби меня, и пусть всё катится к дьяволу!» Рухнув на ковер, она вскрикивала от каждого его проникновения, думая, что и он растворяется в нахлынувшей страсти. Потом он откатился в сторону и пошлепал в ванную, бросив ее на полу, как старую тряпку. Наташа пошла за ним, но Миша закрылся в душевой кабинке и там, усевшись на пол и подтянув колени к подбородку, сидел под струями воды с отрешенным и злым лицом.

Остаток ночи они провели в постели, отвернувшись друг от друга. Наташа не спала и, судя по дыханию, Миша тоже не спал, но делал вид. Понимание той вспышки, что происходила между ними еще недавно, Наташе пришло не сразу, а сообразив, она уткнулась лицом в подушку и беззвучно зарыдала.

Какая, к чертям страсть? Ему просто было страшно, как и ей.

Она проворочалась в постели почти всю ночь, засыпала и просыпалась, и даже во сне не смогла преодолеть невидимую преграду между собой и Мишей, и когда утром проснулась от странного шума, обнаружила, что они лежат, отодвинувшись друг от друга, словно чужие.

А раньше спали в обнимку, сплетаясь руками и ногами. Миша вообще имел привычку класть на нее свои тяжелые, суховатые коленки, и когда становилось слишком тяжело или жарко, она спихивала их с себя, а он снова клал, стоило потерять бдительность.