На лестнице послышался грохот, а затем тяжелые шаги, но никто даже не пошевелился. Двери с грохотом распахнулись, ударившись в стены, и в проеме показалась старуха в голубом халате, на руках которой еще виднелись остатки скотча. Она тяжело дышала, держась одной рукой за сердце, выставив в сторону налетчиков зажатый в другой большой мясницкий нож. Увидев мертвого младенца на руках Наташи, старуха выронила нож и взвыла, прижав руки к разбитому лицу:

– Что вы наделали, ироды?! Что вы наделали?!!

Всю обратную дорогу никто не проронил ни слова. Галка и Танька, путаясь в шмотье, одевались на заднем сидении «газели» и бурчали под нос неразборчивые проклятия, а Наташа, накинув куртку на голое тело, всхлипывала у окна.

Господи, Господи, как же не повезло!

Оттолкнув в сторону причитавшую бабку, склонившуюся над младенцем, они ринулись вниз, похватали брошенные в актовом зале одежки и помчались к выходу, спотыкаясь друг о друга. Из кладовой доносились рыки и грохот. Воодушевленный их паникой охранник ломал дверь.

Машина рванула с места так, что из под покрышек полетели комья грязного снега.

– Сначала нас отвези, – хриплым голосом произнес Миша. – Мне ближе всего выходить.

Шершень, сидевший за рулем, скупо кивнул.

Оборудование осталось в доме ребенка, разве что камеру Шершень прихватил с собой. Там же, в коридоре, Наташа забыла свою гитару, но это ее совершенно не волновало. Ее снова мутило. Выбегая из здания, она согнулась пополам и долго давилась мизерными порциями рвоты, смешанной с желчью, пока обезумевший от страха Шершень не затащил ее внутрь «газели». И вот сейчас, отъехав несколько километров от места трагедии, она снова и снова слышала сухой хруст маленькой шейки, слишком тонкой для такой тяжелой головы, и спазмы вновь начинали душить ее. Когда машина остановилась на светофоре, Наташа соскочила с места и стала дергать дверь, высовываясь наружу. Ее снова вырвало какой то пустотой, а потом Шершень снова бросил машину вперед, да так резко, что поехавшей дверью Наташе едва не отрезало голову.

– Придурок, – зло бросила она, утирая извазюканные губы ладонью.

– Ты, заткнись, а! – заорал Шершень. – Блин! Связался с вами!

– Закрой рот! – приказал Упырь, но Шершень не унимался.

– Сам закрой! Вам хорошо, а меня условный. Я же паровозом пойду, как пить дать!

– Да завали ты хайло! – рявкнул Упырь. – И вообще… Закройтесь все. Никто никуда не пойдет никаким паровозом. А ты, если кончила блевать, сядь и прижми задницу. Мне подумать надо.

Наташа села на место и разрыдалась. Миша, хмурый и напуганный, смотрел мимо нее и даже не пытался утешить. А она продолжала всхлипывать, думая о сироте из детского дома, о собственном ребенке, который, вероятно, тоже будет расти без отца, а еще о том, что ей, скорее всего, придется делать аборт. Так что не будет никакой белой фаты, лимузина и голубей в синем небе, даже мечтать не стоило.

От страха и безысходности она опять взвыла в голос, но на сей раз ее никто не прерывал. Позади всхлипывали Галка и Танька, заразившись ее настроением, и даже Шершень подозрительно шмыгал носом, от страха, скорее всего.

Она опомнилась, только сообразив, что машина стоит во дворе какого то дома и никуда не едет.

– Выходите, приехали, – неприязненно произнес Упырь.

Миша кивнул, открыл дверь, а потом, посмотрев на голую Наташу, смущенно сказал ей:

– Натах, ты бы… того… оделась.

Она схватила смятый ком одежды и стала торопливо натягивать на себя штаны прямо через сапоги, а они не лезли. Пришлось разуваться, потом искать в куче тряпья белье.

– Давай быстрее, а? – жалобно попросил Миша и, повернулся к Упырю: – Володь, нам надо будет завтра все обмозговать.