Что делать? Попробовать пристроиться в Москве? Или ехать обратно в Екатеринбург? А что делать там? Учиться на парикмахера или пристроиться в кулинарный техникум, куда шли все, кто не сдавал экзамены в вузы. Та еще перспективка… Еще и Миша куда то пропал.

Она поднялась, держась за затекшую поясницу.

Надо смотреть правде в лицо. Никто не поможет. Никому она не нужна. Кастинг она провалила, и, если верить Мише и Ларисе, самобытные провинциалки с репертуаром поумнее «юбочки из плюша» в столице не котируются.

И какой отсюда вывод?

Спотыкаясь о разбросанные по полу туловища, она побрела искать кухню в этой черной квартире, потом вернулась за сумкой, и снова пошла, наступив кому то на руку. Есть хотелось жутко, может быть, там найдется какая нибудь еда, глоток чая или чего нибудь еще, и тогда уже будет не так страшно ехать через весь город к Ларисе.

Кухня нашлась быстро. Посреди ее, на старом табурете, сидел Шершень и курил, глядя на Наташу осоловелыми глазами.

– С добрым утром, – вежливо сказала она.

– Ага. И вам не кашлять, – пробурчал он в ответ. – Чего не спится то?

– Ехать пора, – виновато ответила Наташа, чувствуя себя Золушкой, сбегающей с бала в разгар самого интересного. – Тут это… того…

– Чего?

– Пожевать ничего нет?

– Вряд ли, – вяло ответил Шершень и махнул подбородком в сторону заваленного хламом стола. – Если и было что, все сожрали. Но поищи. Может, повезет.

Она порылась среди кучи объедков и пустых оберток от чипсов, сухариков и печенья, но ничего съедобного не нашла. Чтобы заглянуть в холодильник, пришлось протиснуться мимо Шершня, который даже не подумал подвинуться, однако и лапать не полез. В холодильнике тоже ничего интересного не оказалось. В кухонном шкафчике, когда то дорогом и красивом, обнаружилась полупустая банка с растворимым кофе и упаковка заменителя сахара. Уже что то. Наташа обрадовалась и стала озираться по сторонам.

– И чего мы ищем? – лениво спросил Шершень.

– Чайник.

– Экая ты… забавная, – фыркнул он. – Чайник! Рыба моя, откуда тут чайник? Ты бы еще самовар попросила.

Наташа наморщила лоб в недоумении, а потом более внимательно пригляделась к обстановке, сообразив, что не давало ей покоя все время. Квартира явно была не жилой. Тут не ели, не пили чай, не ложились спать, и если и собирались, то лишь для тусовок.

– Да да, – усмехнулся Шершень. – Дом аварийный. Здесь в свое время был теракт, фундамент повредили, по дому трещина пошла. Жильцов расселили почти. На днях будут сносить, но пока жить можно. Вода еще есть и электричество, а газ перекрыли давно. Днем, ночью, в тишине можно слышать шорохи и треск, и это, блин, так странно, словно под тобой ад готов разверзнуться. Собираемся тут на свой страх и риск, хотя это запрещено, и после каждой тусовки думаем: что если наша башня сегодня рухнет?

Наташа застыла и даже прислушалась: не трясется ли под ней пол.

– Зачем? – прошептала она, боясь, что даже голос вызовет разрушительный диссонанс в балках перекрытий.

– Адреналин, – спокойно пожал плечами Шершень. – Мы танцуем на вулкане, рыба моя.

– Да вы ненормальные!

– Да. А кто нормальный?

Против своей воли Наташа почувствовала, что ее желание быть причисленной к этому странному обществу растет.

Всю жизнь она была… странной. Училась плохо, в меру хулиганила, а, когда выросла, стала таскаться вместе с дворовой шпаной по подъездам, в обнимку с гитарой, горланя песни, в которых строчки налезали друг на друга, тараня видимым отсутствием смысла. Жизнь в последние школьные годы казалась чудесной, наполненной фрондерскими противоречиями, что невероятно огорчало мать, простую швею из задрипанного ателье, и бабушку, которая вышла на пенсию, но упорно тащила в дом копеечку, торгуя газетами и журналами.