Жизнь вопреки.

Она отвлеклась от мыслей, потому что в коридорчике, отделявшего кухню от готических черных развалин затопало, завозилось, послышались сонные голоса, а потом на кухню в обнимку ввалились Миша и давешняя блондинка, лохматая, щуря глаза с размазанной тушью. Под ярким светом одинокой лампыНаташа разглядела ее лучше.

Блондиночка тоже была не так молода, как казалось на первый взгляд, и вчерашнее неверное освещение ее невероятно красило. Вблизи она выглядела не так, чтоб очень. Кожа в разгар лета казалась бледноватой, не очень чистой, грудь мала, а тоненькие ножки слегка кривоваты. Недостатков, впрочем, было не так много, чтобы опорочить ее в чьих то глазах, к тому же на фоне ее дорогой, не вписывающейся в атмосферу революционного движения одежды, Наташино барахлишко выглядело бледно.

Впрочем, бледно не бледно, а в блондиночке чуялся высокий класс. Такие вещи Наташа чуяла интуитивно. Неброское шмотье девицы было фирменным, дорогим, цепочка на шее – явно белое золото, а то и платина, а небольшой камушек на пальчике сверкал хищным огнем бриллианта. Сразу видно, она тут по собственной воле, хотя могла бы позволить себе Европу или Америку с ее калифорнийскими пляжами. Сразу понятно, богатейка, чья то дочка или подружка.

Нет. Подружка вряд ли тусила бы в компании Шершня. Дочка скорее… Еще и к Мишке клеится, стерва…

Рядом с блондинкой Миша выглядел лучше, чем рядом с Наташей. Это было понятно. Наташа вдруг подумала, что сама она в атмосферу черной квартиры вписывается лучше этих недобитых аристократов.

– Ты чего вскочила в такую рань? – удивился Миша.

– Ехать надо. Лариса беспокоится, и вообще…

Что «вообще», она сказать не успела. Оторвавшись от блондинки, Миша с жаром начал говорить.

– Да, Шершень, я тебе про нее вчера рассказывал. Это она круто выступила на отборе. Надо порыскать на You Tube может, кто слил видео, или в сюжете на Музыкальном выходило.

– А а, – без особого интереса протянул Шершень. – Это, значит, она?

– Это, значит, я, – подтвердила Наташа.

– Она песни крутые пишет, – вмешался Миша. – Как раз для нас. Глубокие, со смыслом. Ты же на заказ можешь чего нибудь написать?

– Не знаю, – осторожно ответила Наташа. – Наверное.

– Да сможешь, ясен перец. Спой вон ту, которую ты на отборе пела.

– У меня гитары нет.

– Фигня. Так спой, акапельно.

Наташа пожала плечами и запела, не особенно следя за интонациями и мелодией, однако слушали ее молча, и даже в чернильной тьме комнат вроде притихли. Когда она закончила, Миша восторженно сказал:

– Круто же, Шершень? Скажи, круто?

– Ничего особенного, – ревниво заметила блондинка, но было видно, что это она из вредности. – Набор слов, не более того.

– Мара, прекрати. Шершень, что скажешь?

Шершень сосредоточенно молчал, а потом спросил с интересом:

– Сама написала? Точно?

– Да, – кивнула Наташа.

– Талант. Ты это… Оставь телефончик. Есть у меня мысля одна умная, буду думать.

Она продиктовала номер и еще немного потопталась в кухне, надеясь, что Миша догадается ее проводить, но тот подсел к Шершню на соседний стул и начал втирать что то мудреное. Блондиночка со странным именем Мара смотрела на Наташу, как на врага, и та, вздохнув, тихо поплелась к выходу, думая, что выглядит, как бомжиха, а ей еще через всю Москву ехать.