– Она же сто лет спала, – напомнила Олеся. – Какая родня?

– Да? А, действительно… Кстати, это неплохая мысль. Можно отснять фильм по мотивам старых сказок, всяких там Золушек и Красных Шапочек… Ну, пойдем уже в постельку, давай давай, сама сама сама…

В этом «сама сама сама» чуялся флер какого то старого фильма, часто показываемый под Новый год, ни разу не досмотренный Олесей до конца. Было там что то про вокзальную официантку, и вшивого интеллигента, отставшего от поезда. Официантка периодически встречалась с проводником поезда в купе, и тот, торопя, сдергивал с нее юбку, требуя поторопиться с этими самыми словами. В реальной жизни актер, игравший этого проводника, был главным режиссером всея Руси, богатеем и почти единственным, кому позволялось ездить по встречной с включенной мигалкой. На его фоне Пряников выглядел достаточно бледно.

«Вот бы кому отдаться, – подумала Олеся, думая о режиссере вся Руси, стаскивая с себя одежду. – Этот бы и в кино пристроил, как своих детей, и деньжат подкинул не в пример больше. И пусть бы посмела какая то несчастная Голубева сказать, что я бездарна!»

Олеся позволила увлечь себя на кровать, где отдалась Андрею без всяких вычурных изысков. Торопливо овладев ею, Пряников откатился на другую сторону кровати, нашарил заботливо припасенные сигареты, закурил, и, выдохнув дым в потолок, деловито сказал:

– Между прочим, на носу у нас что?

– Что? – вяло спросила Олеся. – Новый год?

– И Новый год тоже, но об этом я уже позаботился. Через неделю отснимем фильм с развратными Снегурочками и Дедами Морозами. Но я не об этом. Что у нас впереди более глобальное?

– Конец света? – неуверенно подсказала Олеся. Андрей фыркнул, повернулся к ней и постучал твердым пальцем по лбу.

– Балда. Олимпиада у нас скоро. И все ведущие порнографы начнут спекулировать на этой теме. Стало быть, нам надо их обскакать. Хочется отснять что то по настоящему забойное, а не просто тупой трах со спортсменками. Подумать надо, фотосессию устроить.

Олеся придвинулась ближе, положила руку на его рыхлый животик и стала аккуратно водить вверх вниз, то опускаясь ниже, к опавшему богатырю, то поднимаясь вверх к заросшей редкими волосками груди.

– И я там буду играть? – вкрадчиво произнесла она.

– Конечно, – рассмеялся Андрей и пристроил ее ладошку к себе, в самое чувствительное место. – Во всех фильмах, лучших эпизодах.

– И что это значит?

– Что значит?

– Да. Я твоя ведущая актриса?

– Ты – моя Муза, – хохотнул он. – Порномуза порнографа. Самая лучшая, самая великая, затмевающая Солнце и Чичоллину.

Она рассмеялась и бодро оседлала его, положив его ладони себе на груди.

– И ты сделаешь для меня то, о чем я попрошу?

– Конечно, – воодушевленно пообещал Андрей, а потом торопливо добавил: – В пределах разумного, конечно.

– Я не попрошу ничего эдакого. Сделаешь?

– Что?

– Нет, сперва пообещай!

– О, господи, – взвыл Андрей, а потом, скорчив физиономию, серьезно произнес: – Хорошо, я обещаю, что исполню любую твою просьбу, если она не будет мне ничем угрожать. Так годится?

– Годится, – кивнула Олеся.

– И чего ты хочешь, радость моя?

– Избавься от своей жены.

Он помолчал, а потом, нахмурившись, произнес.

– Ты что, с дуба рухнула?

– Почему это с дуба сразу? – обиделась Олеся. – Ты что, не замечаешь, что она творит на съемках? Или ты считаешь, что мне приятно терпеть ее выходки?

– Катька просто ревнует, – сморщился Андрей.