– Завтра родители приезжают, – мягко сообщил он. – Не могу же я тебя оставить тут. Боюсь, что они не поймут.

Наташа многозначительно помолчала, забралась с ногами на диван и прижалась к его спине. Не отрываясь от монитора ноутбука, Миша погладил ее по руке.

– Я думала, у нас серьезно.

Поставив компьютер на журнальный столик, Миша повернулся, и, прижав к себе, тихо сказал.

– Ну, конечно серьезно. Что ты как маленькая?

– Почему тогда ты не можешь сказать им: папа, мама, это Наташа, моя девушка, и мы будем вместе жить.

– Потому что пока не могу, – мрачно сказал он.

Наташа отстранилась.

– Это из за Мары, да?

– Нет.

– Тогда почему? Или я рожей не вышла? Ах, да, – вдруг произнесла она с нескрываемым ехидством. – Вы же аристократы, а я так, из пролетариев. Папашки нет, мамашка в ателье наволочки строчит. Куда мне до вас.

– Чего ты ерунду говоришь? – вскипел он.

– Скажешь, я не права?

– Не права.

– Тогда почему ты не можешь сказать своим родителям, что я – твоя девушка?

Миша раздраженно оттолкнул Наташу и вскочил с места, забегав по комнате. Подтянув колени к подбородку, она угрюмо наблюдала, как он мечется из угла в угол. Не выдержав ее пристального взгляда, Миша вылетел на кухню, чем то долго бренчал, а потом до Наташи донесся запах кофе. Чувствуя себя совершенно несчастной, она поплелась следом.

Миша стоял у плиты и помешивал кофе в турке, даже не сделав попытки оглянуться. Наташа встала позади и уткнулась ему лбом между лопаток.

Надо было что то сказать, но слова не шли.

– Я могу сказать, что ты – моя девушка, – глухо сказал Миша. – В этом нет никакой проблемы. И что ты из простой семьи тоже ерунда, у меня, знаешь ли, прогрессивные родители. Возможно, ты думаешь, что они там у себя на работе только бумажки перебирают, но это не так.

– В чем тогда проблема?

– Нет проблемы. Ты не понимаешь.

– Ну, объясни.

Кофе вскипел черной лавой, и Миша ловко снял турку с огня, аккуратно разлил его в крохотные, почти невесомые чашечки и швырнул пустую турку в мойку. После этого он повернулся к Наташе и голосом, в котором не было слышно прежнего раздражения, сказал:

– У нас в семье не приняты такие вот резкие телодвижения, Наташ. Мы привыкли друг другу доверять, не ранить по мелочам. Если я поставлю их перед фактом, что мы живем вместе, родители, конечно, не подадут вида, но будут в шоке. Их просто надо подготовить. Пусть привыкнут к тебе.

– Ты вроде бы не маленький перед ними отчитываться, – фыркнула она. – Лично я своих не спрашивала. Просто делала, что хотела.

– Вот потому что не маленький, я и отчитываюсь. Я живу в их квартире и, в общем то, большей частью за их счет. Если у тебя было по другому, не значит, что все так живут.

То, что Миша, который вне стен дома казался совершенно другим, до сих пор заглядывает родителям в рот, не могло не раздражать. Наташа, привыкшая к определенной независимости, подумала, что до добра это не доведет. Если слишком долго сидеть у маминой юбки волей неволей станешь мямлей и размазней. Но потом, молча прихлебывая из почти кукольной чашечки кофе, она подумала, что увлечение Михаила оппозиционными течениями и разного рода телевизионными проектами сродни подростковому бунту, который она пережила давным давно. И внезапно ей стало жаль Мишу, с его детскими привязанностями к тому, что самой казалось уже ненужным.

– Что за дача то? – спросила она с умеренным любопытством. – Там поди холодища.

– Нет, там газовое отопление, – усмехнулся Миша.