С Дэниелом работать было проще. Правда, стоя лицом к лицу, они смотрели не друг на друга, а на стены, напряженно прислушиваясь, словно от заражения крови могла исходить зловещая вибрация, которую они сумели бы уловить, если бы постарались. Нора решила: пока Дэниел не подаст какой-нибудь знак, что хотя бы помнит о том поцелуе, она будет вести себя настолько безучастно, насколько позволяет природа.

– Перистальтика есть, сердцебиение хорошее. Воды в легких нет, – объявила девушка вечером, приложив трубку к животу, спине и груди Прескотта. Прошло уже сорок восемь часов. Крофт часто предупреждал о третьем дне болезни: «За три дня организм может и оправиться, но не дайте себя обмануть…» Совет наставника звучал в ушах Норы, пока она смотрела на часы. Завтра все прояснится окончательно. При Джоне девушка избегала говорить о том, что и не требовало слов: под чистой повязкой маленькая ранка была воспаленной и багровой. Нора заставила себя не проверять ее ежечасно, но зато без конца воображала ужасные красные полосы и почерневшую кожу, свидетельствующие о начавшейся гангрене и грядущей смерти.

Хорас вернулся в пятницу, как раз в тот день, когда рана Джона воспалилась и стала горячей. Крофт яростно ругался у входа, громко швырял багаж на пол, но эти звуки, разносившиеся по лестнице и кабинетам, казались Норе сладкоголосым пением. Она бросилась наверх и в холле наткнулась на Дэниела.

– Вот я и дома, – буркнул профессор, хмуро глядя на учеников. – Телеграмму вашу получил и хотел бы знать, какая столь срочная чертовщина приключилась, что мне пришлось мчаться сюда в самом расхлябанном экипаже? Чуть позвоночник себе не сломал!

– Мне жаль, что дорога прошла ужасно, но вы никогда не догадаетесь, какое решение нам здесь пришлось принимать, – сказала Нора, снимая с него пальто. – Мы с Дэниелом провели почти невозможную операцию. Мужчина еще жив, но…

Крофт резко выпрямился, явно забыв, что только что жаловался на боли в спине.

– Операцию? Какого рода? Пациент здесь?

– Давайте мы сначала все расскажем. – Нора повесила пальто наставника и потащила его самого в библиотеку. Дэниел последовал за ними, заперев дверь. Он рассказал историю с самого начала, причем почти шепотом, и Нора понимала почему: миссис Фиппс терпела многое, но обнаружить, что она проспала самую опасную для воспитанницы ночь, было бы для нее смерти подобно, а все знали, как она любит подслушивать.

– Значит, кишечник омертвел полностью? – Крофт принялся дергать себя за бороду, которая от такого обращения совсем разлохматилась. – Остыл? – уточнил он.

Гибсон помолчал.

– Трудно сказать, ведь кровь у меня на пальцах была теплой, – признался он наконец.

– Не думаю, что участок кишечника совсем остыл, – вмешалась Нора, – но пульсации не было вообще, а я знала, что семенной канатик перереза́ть нельзя, ведь есть риск лишить больного половой функции.

Дэниел неловко дернул головой.

– Как заботливо с твоей стороны, – иронично заявил девушке Крофт, насмешливо взглянув на стажера. Но не получил удовольствия от своей шутки: Дэниел только нахмурился и спрятал руки в карманы.

Тогда профессор снова повернулся к Норе, приоткрыв рот и прищурившись. Точно так же он рассматривал студентов перед опросом на публичном вскрытии.

– И как же тебе удалось оживить кишечник? О боги, как жаль, что меня здесь не было!

Воодушевленная его энтузиазмом, девушка торопливо продолжила:

– К счастью, когда я рассекла паховый канал, места там оказалось достаточно, чтобы отодвинуть канатик, но удалить омертвевшую кишку не получилось.