Чтобы рассказать всё в подробностях, понадобилось полчаса.

– Выживет ваш пациент или нет, это непременно попадет в газеты, – заявил Крофт. – Хотя бы благодаря нечувствительности, вызванной эфиром! У меня в лечебнице были противоречивые результаты. Некоторым пациентам требовалась добавка, но, когда они просыпались, эффект наркоза быстро исчезал. Я считаю, что эфир скорее пригоден для обезболивания и обездвиживания, чем для лечебных целей.

Дэниел первым высказал практические соображения:

– Мы обсуждали, как описать случай. Я сейчас прорабатываю детали, но имеет смысл сообщить, что операцию провели мы с Тримблом.

Нора напряглась. Понятно, что другого выхода нет, но вдруг доктор Крофт все-таки найдет решение, которое станет для нее способом выйти из тени.

Наставник нахмурился, затем передвинул какие-то бумаги на столе.

– Думаю, придется так и поступить. Да, это будет лучше всего.

Столь равнодушное замечание ударило девушку словно кулаком в грудь. «Хоть бы посмотрел на меня», – подумалось ей.

Гибсон откашлялся.

– Однако я все обдумал и считаю, что Нору следует упомянуть как ассистентку хирурга. К умелой медсестре никаких вопросов возникнуть не должно, и пусть для полостной операции участие женщин нетрадиционно, ситуация была чрезвычайная. Достаточно просто указать имя и фамилию мисс Биди.

Крофт махнул рукой:

– Как угодно. А сейчас я хочу видеть этого парня. – И он поспешил в палату, не беспокоясь, последуют ли ученики за ним.

Нора задержалась, уставившись на столешницу. Она вертела в пальцах карандаш, но они все равно дрожали.

– Нора, я рассказал бы всему миру, если бы знал, что тебя не распнут…

Дэниел не договорил, потому что она метнулась к нему и прижала отяжелевшую голову к его груди, нуждаясь в передышке хотя бы на мгновение. Но, испугавшись того, что может подумать молодой человек, сбежала, прежде чем он успел прийти в себя.

* * *

Той ночью, один у себя в спальне, Дэниел беспристрастным критическим взглядом врача изучал свои воспоминания о Мэй. Ее фиолетовую выходную юбку с вышитым подолом, которой невеста втайне гордилась, рассказы о походах по лавкам в базарные дни и покупке карманных зеркалец, манеру смеяться, прикрыв рот пальцами, когда сплетничает о своих слугах. Гибсон вспоминал, как Мэй собирала лаванду у них в саду, потому что там ее заросли были гуще, чем в тенистом поместье ее родителей, а он придирчиво всматривался в изящный изгиб ее губ и вслушивался в прозрачные намеки, что этими цветами она придает аромат своему нижнему белью. Мэй никогда не прикрывалась жестким фартуком, залитым кровью. Никогда ее пальцы не пачкали обеденных салфеток серыми пятнами газетной краски. Никогда она не говорила утешительных слов нищенке, которая, дрожа от страха, умоляла о столь необходимой помощи. И никогда не рисковала своим добрым именем, чтобы защитить его, Дэниела.

Он украдкой бросал взгляды на Нору, когда та отворачивалась, пытаясь разгадать ее чувства или отыскать недостатки, которые раньше не удосужился заметить. Но, к своему отчаянию, в глаза бросалось только противоположное: розовый отблеск в ее волосах, которого он прежде не видел, ямочка на подбородке, которая появлялась от одной-единственной улыбки, морщинка между бровями, когда девушка молча сражалась с неудачным исходом эксперимента или вскрытия. Непонятное притяжение (если оно и было), возникшее между ним и Норой, было Гибсону в новинку, а ко всему новому он относился с изрядной долей подозрительности. Такую привычку – быть готовым к любому исходу – привил ему требовательный отец. Впрочем, несмотря на всю склонность к осторожности, сейчас Дэниел улыбнулся в темноте.