На вид детям было восемь и пять лет, хотя Дэниел плохо умел угадывать возраст. Детство представлялось ему неведомой страной, где обитают младенцы, дети постарше и подростки, но куда взрослым хода нет. Большие карие глаза девчушки смотрели серьезно, а пухлые губы были плотно сжаты. Гибсон посадил ее на стол, и быстрый осмотр выявил явный случай крапивницы, которая захватила подмышки и уже подползала к розовым ушкам.

– Бог ты мой, пари держу, что чешется ужасно, – посочувствовал он.

Малышка кивнула, чуть не плача от мучительного зуда и страдания. Брат придвинулся поближе, чтобы посмотреть, и, стиснув кулаки, спросил с затаенной скорбью:

– Это чума?

Дэниел с трудом подавил смех, и мальчик посмотрел на него с сердитым укором: разве можно смеяться над чужим несчастьем? Гибсон поспешно придал лицу самое мрачное и серьезное выражение и посмотрел мальчику в глаза.

– Сначала я тоже так подумал, но, присмотревшись, понял, что мы наблюдаем здесь заболевание, называемое крапивницей. Это видно по сыпи, которой покрыта кожа твоей сестры, и по тому, как она чешется. – Дэниел обвел рукой область поражения, и мальчик кивнул с рассудительным видом. – Возможно, твоя сестра обожглась крапивой или другим жгучим растением. Конечно, ужасно, когда чешется все тело, но, думаю, дальше не станет хуже, а через несколько дней зуд совсем пройдет. Чтобы уменьшить сыпь, каждый день мой сестру холодной овсяной водой. Мешочек овса я тебе дам. – И для пущей уверенности добавил: – Ты молодец, вовремя привел ее сюда. Кстати, у меня есть мазь, которую мы можем испробовать.

Смазывая пораженные участки, Гибсон попытался разговорить упорно молчащую девчушку. Та следила за каждым его движением, и несколько раз ее пальцы тянулись к мази, пока Дэниел наконец не предложил ей взять немного. Малышка осторожно набрала капельку снадобья на палец и понюхала с пытливым и смышленым видом. Большие темные глаза и гладкие волосы кое-кого напомнили молодому человеку. Возможно, и у них с Норой когда-нибудь…

– Чем будешь заниматься, когда вырастешь? – спросил он у маленькой пациентки, пока они вместе мазали ей руку.

Девочка обдумала его вопрос, еще немного помолчала и только потом ответила:

– Пойду работать на мельницу.

Наконец Гибсон улыбнулся, снял малышку со стола и попрощался с обоими детьми. Закрыв за ними, он прислонился к двери и вздохнул. Ему представилось, как Нора наверху спорит с Хорасом или водит пальцами по пыльному глобусу вокруг Пиренейского полуострова и бирюзового Средиземного моря и глаза ее расширяются от предвкушения новых возможностей. Ведь для нее решение остаться, чтобы вести хозяйство и стирать его белье, стало бы таким же тусклым и безотрадным, как и мельница для той маленькой девочки. Он вернулся мыслями к годам, проведенным в Сорбонне, к бессонным ночам, французским девушкам, собственным пьяным выходкам в компании американских студентов. У Норы будут собственные приключения на холмах Италии, где вино течет рекой, а ее белую кожу смуглые итальянцы сочтут за чудо. Гибсон отогнал от себя мучительные образы и пересек операционную, чтобы закрыть баночку с мазью и вернуть в аптеку. Он уже пытался умолять Нору. Поцеловал и сделал предложение. Но получил отказ.

Дэниел прижал руку к виску. От таких мучений не бывает мази. И винить некого, кроме самого себя. Он позволил себе ощутить укол сожаления, которое отравой начало оседать в душе, а потом еще раз вздохнул, успокоился и, взяв веник, принялся сметать грязь, упавшую с детской обуви.

Глава 34

После неудачного разговора с Дэниелом Нора уже почти не надеялась, что Хорас спокойно ее выслушает.