В словах Онассиса звучала напористость, которую Мария замечала лишь в случайно услышанных разговорах с деловыми партнерами, – в такие моменты привычная беззаботная веселость его тона сменялась сосредоточенным стаккато.

– От пения мои брюшные мышцы превратились в броню – еще несколько месяцев ничего не будет видно.

– Вот и хорошо. К тому времени мы уже все устроим, – кивнул он.

– Представляешь, однажды наш ребенок будет играть на этом пляже, – сказала Мария.

Но Онассис уже шел по воде к тендеру.

* * *

Той ночью Мария лежала в постели и ждала, пока Ари закончит деловые звонки в Америку. Она представила себе часовню, которую он построит на Скорпиосе, – простое бело-голубое здание с маленькой колокольней. Он пока не предложил ей руку и сердце, но ведь они оба все еще были несвободны. В Италии развод был незаконен, но Мария знала, что этот запрет можно обойти, и верила, что Ари способен совершить невозможное. Жаль, что малыш, скорее всего, родится вне брака, но разве можно отложить чудо? Этого младенца сотворил Господь, и вряд ли его появление на свет могло считаться грехом. Мария понимала, почему Аристо хотел сохранить все в секрете. Она подумала, что сказала бы ее мать о незаконнорожденном ребенке, и содрогнулась. Когда журналисты спросили Литцу о распавшемся браке ее дочери, она ответила: «Мария оставила мужа точно так же, как оставила меня, – не сказав ни слова и ни разу не оглянувшись. Она чудовище, которое думает только о себе».

* * *Мехико, сентябрь 1950 года

Мария попросила Литцу поехать с ней в турне по Южной Америке в качестве компаньонки, пока Тита улаживал дела в Вероне.

В те дни она все еще пыталась осчастливить мать. В Буэнос-Айресе она купила Литце золотые часы, в Рио-де-Жанейро – сумочку из крокодиловой кожи. В Мехико Литца заявила, что не сможет пережить еще одну нью-йоркскую зиму без шубы. Мария попросила консьержа порекомендовать меховщика, и их отвезли в небольшой бутик в престижном квартале Поланко.

Стояла теплая погода, обе женщины были одеты в летние платья, но в магазине было прохладно и пахло камфарой. Продавщица была уроженкой Вены, перебравшейся в Мехико после войны. Она сразу узнала Марию и восхитилась тем, что великая оперная дива и ее мать зашли в ее скромный магазин. Посланная за закусками горничная с большой торжественностью подала кофе с пирожными. Продавщица сказала, что ей выпала честь послушать, как Мария поет «Тоску» в оперном театре, и это вернуло ее в дни юности, когда она ходила в Венскую оперу два-три раза в неделю.

Затем она изящно повернулась к Литце и вежливо заметила, что мадам, должно быть, очень гордится дочерью, хотя трудно поверить, что столь молодая женщина может быть ее матерью. Если бы она увидела их на улице, то приняла бы за сестер.

Литца с улыбкой приняла комплимент и завела знакомую песню:

– Услышав голос Марии, я решила сделать все возможное, чтобы раскрыть ее талант. Было нелегко, но матери приходится жертвовать собой, чтобы сбылись мечты ее дочери.

Продавщица кивнула:

– Мы, матери, готовы на все ради наших детей.

– Я помню, как голодала во время войны, чтобы Мария могла поесть.

От жары у Марии отекли ноги. Она недовольно взглянула на точеные лодыжки Литцы и нетерпеливо сказала:

– Мама, давай уже что-нибудь примерим. Через несколько часов мне надо быть в театре.

Продавщица поняла намек и вернулась с несколькими шубами.

Литца любовалась своим отражением в зеркале в обрамлении лисы, соболя, норки и даже оцелота. Она покрутилась и гордо надула губки, когда продавщица восхитилась ее модельными пропорциями.

– Какой непростой выбор, gnädige Frau, вы во всем выглядите sehr schön.