Мария рассеянно слушала его речь. Едва он открыл рот, она поняла, что этому человеку нравится звук собственного голоса и что говорить он может долго. Ари, напротив, пристально наблюдал за премьер-министром.

Ее взгляд переместился на другой конец палубы, где стояло большинство гостей. Мария снова вставила линзы и теперь видела достаточно четко. Она улыбнулась Франко и его другу, дизайнеру Ренцо Монджардино, но затем заметила стоявшую позади них фигуру в белом платье, и ее улыбка померкла. Она вспомнила, как эта женщина стояла на террасе дворца Гримальди и курила сигарету – ее силуэт красиво вырисовывался на фоне балюстрады. Белое платье на одно плечо подчеркивало золотистый загар, а разрез на юбке обнажал стройное бедро сестры первой леди – американской княгини Ли Радзивилл.

С ясностью, которую может породить лишь ревность, Мария поняла, что приглашение выступить в Эпидавре было на руку Ари. Пока Мария репетировала, Онассис путешествовал по Кикладам с Радзивиллами.

Караманлис все еще говорил:

– Мария Каллас, возможно, и родилась в Нью-Йорке, но мы, греки, знаем, что в глубине души она одна из нас. Она чувствует сцену, как истинная гречанка. Это делает ее величайшей оперной певицей своего поколения и, возможно, всех времен. Для меня большая честь слышать ее пение здесь, в Эпидавре, колыбели греческой цивилизации.

Все взгляды устремились на Марию, и только Ли Радзивилл смотрела на Ари.

Сердце Марии кольнуло еще одно ревнивое озарение: Ари пропустил ее выступление, чтобы остаться на яхте с Ли. Ночь была теплая, но Мария поежилась. Ари сказал, что боялся стать свидетелем ее провала, лишь для того, чтобы она смутилась и не стала с ним спорить.

Караманлис наконец закончил речь. Мария крепко обхватила себя руками, чтобы не сорваться с места. Ей пришлось довольствоваться тем, что она живо представила, как с силой проводит ногтями по стройной смуглой ноге Ли и по ее высоким скулам.

Кто-то коснулся ее руки, прервав мрачные мысли.

– Мария, я пришла попрощаться.

Сестра подняла на нее глаза, озабоченно разглаживая зеленый шифон юбки.

– Я правда могу это оставить?

– Конечно. Оно тебе идет.

– У тебя так много красивой одежды.

– Я усердно работала, чтобы получить все это.

Лицо Марии ожесточилось, но Джеки не сдавалась:

– Знаешь, когда ты вышла на сцену, я тебя почти не узнала. Трудно поверить, что когда-то мы делили с тобой спальню на улице Патиссион. Ты превратилась в самую гламурную женщину Греции и живешь на яхте с миллионером.

Мария вздохнула:

– Ты счастлива, Джеки? Ты все еще живешь с Милтоном?

Джеки кивнула:

– Но он болен. У него рак; я не знаю, сколько ему осталось.

– Мне очень жаль. Значит, ты ухаживаешь за ним, а он все равно не женится?

Джеки погрустнела.

– Милтон больше боится своей семьи, чем того, что я его покину. А я все еще люблю его, поэтому остаюсь рядом, хотя знаю, что мне давно пора двигаться дальше.

Мария заметила крошечные морщинки вокруг глаз сестры.

– Ты никогда не хотела завести детей?

– Хотела, но не как любовница, а теперь, – Джеки грациозно пожала плечами, – слишком поздно. – И она добавила: – Ты меня поразила. Я понятия не имела, что ты стала такой… Такой великолепной. У тебя всегда был чудесный голос, но сегодня я услышала совершенство.

Джеки взяла сестру за руку.

– Я пытаюсь сказать, что горжусь тобой, Мария Анна Калогеропулу.

Мария заглянула ей в глаза.

– Спасибо. Но знаешь, Джеки, быть мной непросто, даже если со стороны так не кажется.