Подписав письмо, гарантировавшее освобождение Марио, Скарпиа подошел к ней с волчьей улыбкой, которую она так часто видела у хозяина «Кристины». Она могла притвориться, что съеживается, что ее ужасает то, что ждет впереди, или же она могла наброситься на виновника своих несчастий. На столе, уставленном блюдами, пластиковой икрой и газированной водой, замаскированной под шампанское, лежал кинжал. Когда Скарпиа подошел к ней, раскрыв объятия и готовясь забрать свой приз, она подняла кинжал и вонзила ему в грудь. Он отшатнулся, а она погналась за ним, держа кинжал как копье, встала рядом с упавшим бароном и приказала ему умереть. Наконец Скарпиа затих. Мария вспомнила, что она – Флория Тоска, и запорхала по сцене, собирая вещи: палантин, ридикюль, перчатки, которые она так вызывающе сняла. Перед тем как задуть свечи, Тоска заколебалась. Она поставила два подсвечника слева и справа от тела. Затем взяла со стола распятие, осторожно положила его на грудь Скарпиа и отшатнулась, словно все еще боялась его.

За последние пять минут Мария не спела ни единой ноты, но зрители были в полном восторге – они чувствовали все оттенки эмоций, появлявшиеся на ее лице и в каждом движении. Когда занавес опустился, воцарилась тишина. Зал словно превратился в огромный собор, а затем в него ворвались звуки, которые показались Марии благословением. Она взяла за руки Ренато Чиони – Каварадосси – и Тито Гобби, исполнившего роль Скарпиа, и вышла с ними на сцену. Мария была благодарна за их присутствие; если бы их не было рядом, она могла бы упасть в обморок. Она улыбалась так, словно ее лицо вот-вот треснет пополам, пока поклонники бросали на сцену цветы, а Гобби целовал ей руку. Все понимали, что в этот вечер они стали свидетелями чего-то уникального, что никогда не повторится вновь.

После спектакля Франко пришлось с боем пробиваться в гримерную Марии. Ее окружила толпа доброжелателей, которые соперничали друг с другом в поиске пышных комплиментов. Мария выглядела немного ошеломленной, словно только очнулась от наркоза. Франко протиснулся мимо одного из членов королевской семьи, владельца газеты и известного театрала и подошел к ней.

Он ничего не сказал, просто опустился на колени и поцеловал ей руку.

– Даже в самых смелых мечтах я не мог представить, что ты будешь так хороша, carissima. Никто и никогда не сможет превзойти твою Тоску.

В глазах Марии заблестели слезы, и он понял – как он мог не понять? – почему она плакала. Это совершенное исполнение, этот великий художественный триумф, с которым никто и никогда не сможет сравниться, означал, что теперь она всегда будет оглядываться назад. Ее актерские способности никуда не исчезнут, но голос постепенно начнет терять силу, пока не превратится лишь в отголосок былой славы.

Он сказал:

– Знаешь, cara, лучшим моментом для меня были последние пять минут второго акта, когда ты расставляла свечи вокруг Скарпиа. Ты – великолепная актриса. Ты не спела ни единой ноты, но никто не мог оторвать взгляд от сцены.

– Возможно, мне следует сняться в немом кино, – сказала она и попыталась улыбнуться.

Дверь открылась, и она с надеждой взглянула туда.

Франко знал, кого она ждала, и знал, что Онассис не появится на пороге.

Глава двадцать третья

Бис!

Авеню Жоржа Манделя, 9 ноября 1968 года(Через две недели после свадьбы Кеннеди и Онассиса)

Зазвонил телефон. Мария открыла глаза – наступило утро. Она услышала, как Бруна сняла трубку.

– Un momento, signore.

Мария почувствовала смесь облегчения и разочарования. С кем бы ни говорила Бруна по-итальянски, это был не Ари. Разумеется, это был не он. Он наслаждался медовым месяцем с вдовой Кеннеди.

Вошла Бруна и включила прикроватный телефон.

– Звонит синьор Пазолини, мадам.