– Нет смысла об этом беспокоиться. Я думаю, для пения нужно особое настроение – как и для всего остального, – сказал мужчина, обнимая жену за плечи. – Разве не так, Джоан?

Джоан подтолкнула мужа локтем.

– Прекрати, Эрик, нас же покажут по телевизору. В любом случае я знаю, что все будет хорошо.

– Почему вы так уверены?

– Потому что утром я погадала на чайных листьях, а они никогда не лгут.

* * *

Мария стояла за кулисами, слушая дуэт Каварадосси и Анжелотти, его друга-революционера. У обоих были великолепные голоса, но Мария чувствовала нетерпение публики. Все ждали ее выхода. Появится ли Каллас? И если появится, как она будет звучать? Все ее выступления были битвами, но эта станет особенно кровавой. Сегодня она должна не просто победить – она должна сразить всех наповал. Второго шанса может не быть.

Она услышала мелодию оркестра, возвещавшую о ее появлении, трижды перекрестилась, а затем еще раз на удачу, взяла корзину цветов, которую Флория Тоска только что купила на Кампо-де-Фьори, и, выбросив из головы все, кроме мыслей о примадонне, спешащей на встречу с возлюбленным, спела из-за кулис: «Марио, Марио!» – и выпорхнула на сцену.

Зал взорвался аплодисментами. Перед ними стояла божественная Каллас. Некоторые певцы, возможно, остановились бы, чтобы насладиться восторгами публики, но Мария была Тоской, она думала лишь о любимом мужчине. Дирижер подал знак оркестру остановиться, пока не стихнут аплодисменты.

Опустившись на колени перед алтарем и начав молиться о предстоящем вечере, она поняла, что публика успокоилась и полностью сосредоточилась на действии. Не было ни кашля, ни шороха, лишь Тоска, ее Марио и две тысячи зрителей, наблюдавших за ними в темноте. Когда Каварадосси возразил, что единственные любимые им глаза были темными и страстными, как у нее, она спела строчку «О, как легко ты можешь сердце успокоить!», думая о браслете в сейфе на авеню Фош.

Мария не помнила, как добралась по тускло освещенным коридорам до гримерной. Костюмерша и Бруна молча начали надевать на нее костюм для второго акта. Готовясь вернуться на сцену, она поискала иконку Богородицы, а потом вспомнила, что Менегини забрал ее ей назло. На столе стояла коробочка с бриллиантовой брошью Онассиса – она собиралась надеть ее на прием после спектакля. Мария открыла ее, тронула один из бриллиантовых цветков, заставив его лепестки задрожать, и комната наполнилась искорками света. «Vissi d'arte, vissi d'amore», – повторяла про себя Мария, возвращаясь к кулисам. Тридцать пять лет она посвятила искусству, а теперь жила ради любви, но в чем она нуждалась больше?

Мрачные бархатные драпировки, массивная мебель и приглушенное освещение комнаты Скарпиа создавали впечатление роскошной камеры пыток. Жестокий барон был великолепен в старинном костюме: напудренный парик, жилет из золотой парчи, атласные бриджи и туфли на каблуке с серебряными пряжками, благодаря которым он нависал над Тоской. Когда они прижались друг к другу, Мария-Тоска почувствовала знакомую смесь отвращения и желания. Она ненавидела Скарпиа; она хотела спасти человека, которому отдала сердце, – Каварадосси. Она сделает все для возлюбленного, даже отдастся своему мучителю. Когда Скарпиа подошел к ней сзади и раскинул руки, будто распиная на кресте, она была покорна, как сам Христос. Но, запев Vissi d'arte, она почувствовала, что борется не с нежеланием подчиниться Скарпиа, а с предвкушением мазохистского удовольствия.

Мария пела великую арию, зная, что погруженный в темноту зал видит ее слезы. Она пела прощальный гимн своей карьере. Подобно Тоске, она пела не просто для себя – она чувствовала, что конец близок. Зрители все понимали и смотрели как завороженные.

Подписав письмо, гарантировавшее освобождение Марио, Скарпиа подошел к ней с волчьей улыбкой, которую она так часто видела у хозяина «Кристины».