Старик рухнул обратно на колени.

— Не убивайте, барин! Христом Богом прошу! Я ж никому не скажу! Ничего не видел, глухой я, слепой! Пустите домой, у меня корова…

Архип покосился на меня. Я видел, что старик не врёт. Он был до смерти перепуган. Но он видел наши лица. Знал, что мы взяли пленных. Знал про телефон. Если немцы его схватят и начнут допрашивать, а они начнут, уж поверьте, им только дай повод, он расскажет всё. Не со зла, не из предательства, а просто от животного ужаса.

— Сидоров, — тихо сказал я. — Поверни его лицом к телеге.

Гена непонимающе посмотрел на меня, но сделал. Я подошёл к Пилипу вплотную.

— Слушай меня внимательно, Пилип Степанович. Мы — партизаны. Красная Армия. Ты помогал врагу, пусть и под дулом автомата, но помогал. По законам военного времени тебя бы следовало расстрелять.

Старик что-то брякнул и начал заваливаться набок, но Архип придержал его за шиворот.

— Но, — продолжил я, — мы не стреляем своих. Я отпущу тебя. Телегу и лошадь забираем. Оружие немцев — тоже. А ты пойдёшь домой. И если я хоть от кого-то услышу, что ты проболтался немцам о том, сколько нас было, какое у нас оружие и куда мы пошли… — я вытащил из-за голенища трофейный кинжал и похлопал плоской стороной по его щеке. — Я приду за тобой сам. И тогда ни Бог, ни фюрер тебе не помогут. Понял?

— Понял, барин, понял! Глухой я, старый, ничего не видел! — закивал он с такой силой, что едва шею не свернул.

— Развяжи его и гони, — кивнул я Архипу.

Я знал, что это риск. Но одно дело убить немца с оружием. А совершенно другое убить своего старика, который просто держал лошадь и трясся от страха. Понимал, что это может стоить нам жизни, но глядя в глаза старика сделать всё равно не мог.

Старик, получив свободу, резво вскочил, сбросил онучи, которые размотались в грязи, и босиком, не оглядываясь, рванул в лес. Через минуту его шаги затихли в чаще.

— Надеешься на его слово? — хмуро спросил Зыков, подходя ко мне. — Уйдёт и сразу к немцу попадёт.

— Ничего, — я покачал головой. — Он до смерти напуган. Так напуган, что даже дышать будет через раз, чтобы нас не привлекать. А если и проболтается, то не сразу. Нам пары часов хватит.

Зыков только хмыкнул и отвернулся. А у меня под рёбрами засела нехорошая заноза: старик-то ведь и вправду видел всё. И если старшина прав, эту ошибку я себе ещё припомню.

Я посмотрел на телегу. Лошадь — тяжеловоз, утомлённая, но крепкая. На телеге лежали: катушка с кабелем, ящик с инструментами, бухта запасного провода, мешок с каким-то барахлом и немецкий полевой телефон. Плюс два новеньких пленника.

— Грузимся, — скомандовал я. — Зыков, зацепи катушку, кидай на подводу, нам нужна будет связь. Сидоров, проверь, нет ли на телеге ещё чего полезного.

Гена кивнул, забрался в телегу и через минуту ответил:

— Стас, — он поднял голову. — Тут изолента, клеммы, запасные трубки для аппарата. И… смотри!

Он показал кожаный футляр, открыл его и достал карту. Развернул её, и… заулыбался!

— Это схема линий! Тут всё! И узлы, и посты.

«Хм, значит, это схема комендатуры».

Я подошёл, взял карту. Нижний угол размок и слипся, часть надписей расплылась в бурые пятна, а те, что уцелели, были стянуты в немецкие сокращения — половину без Лёвы я разобрать не мог.

И всё же главное читалось. Тонкие линии паутиной расходились от дороги, указывая места постов, пунктов связи и, скорее всего, огневых точек. На полях — номера телефонов и позывные.