Тишина.

Вот она, проблема. Любой звук в этом месте разносился далеко. Шаги по воде, всплеск, треск ветки… всё это могло выдать нас. Но были вещи и хуже.

Младенец.

Он спал, конечно же, но я отчётливо понимал, что рано или поздно он проснётся. И тогда плач прокатится по болоту, как набат.

Перед первой сухой грядой Вера вдруг пришла в себя.

Не полностью — скорее вынырнула из горячей темноты. Она застонала, дёрнула рукой и хрипло позвала:

— Маленький… где…

Даша тут же наклонилась к ней, одной рукой придерживая свёрток у груди.

— Здесь он. Живой. Тише, Вера, тише.

Но Вера не слышала. Или слышала плохо. Она начала дёргаться на носилках, и немец на заднем углу едва не выпустил жердь.

— Ровно держать! — прошипел я.

Даша прижала ладонь к губам Веры. Не закрыла грубо, а мягко перекрыла звук.

Вера замычала. У Даши дрогнули пальцы.

— Прости, — прошептала она ей. — Прости, миленькая. Тихо. Ради него — тихо.

Через минуту Вера снова провалилась в беспамятство. Носилки пошли дальше.

Даша даже не посмотрела на меня. И правильно. Смотреть тут было не на что.

Мы шли в напряжении до тех пор, пока не вышли на относительно сухую гряду, поросшую карликовыми берёзками.

— Привал, — выдохнул я, хватаясь за ствол. — Минуты три-пять… не больше.

Люди попадали прямо в мох. Носильщики опустили носилки. Немец из первого боя сел прямо в лужу и тихо заплакал. Зыков подошёл к нему и без злобы, скорее устало, отвесил подзатыльник.

— Замолчи, скотина.

Шрайбер сел под дерево, спрятав лицо в колени. Он дрожал от холода и страха.

Старуха, которую Петя довёл под руку и усадил на кочку, начала молиться. Сначала почти беззвучно. Потом громче. Губы шевелились, голос набирал силу, как у заводящейся пилы.

— Бабушка, тихо, — зашептал Петя. — Ну тихо же…

Она не слышала. Или не хотела его слышать.

— Петь, — сказал я. — Пусть молится пальцами. Пусть пуговицы твои считает. Только молча.

Петя моргнул, понял, схватил её сухие пальцы и приложил к своей куртке.

— Вот, баб. Вот пуговицы. Считай. Раз… два… только тихо.

Старуха всхлипнула, но голос оборвался. Пальцы заскребли по пуговицам.

Маленькая победа. На три минуты жизни.

Вера застонала. Даша тут же бросилась к ней, проверила повязку.

— Стас, — позвала она шёпотом. — Мне кажется, она тёплая. Или это у меня руки ледяные — не пойму. Может, начинается воспаление, а может, я сама себя накручиваю. Без градусника и нормального света я только руками проверяю. Ей нужны тепло и покой. Здесь она умрёт.

— Здесь она умрёт, если немцы нас найдут, — ответил я, опускаясь рядом с ними.

— Тогда час, — Даша подняла на меня глаза. В них не было просьбы — было требование. — Час привала на следующей суше. Полный. Или к утру вы понесёте двоих: её и меня. Потому что я лягу рядом и никуда не пойду.

— Даша…

— Час, Стас.

— Будет тебе час, — сказал я. — Отойдём ещё на пару километров, найдём яму или соорудим шалаш, спрячемся — и будет тебе час. Обещаю.

— Обещаешь… — Даша горько усмехнулась. — Ты сам на ногах не стоишь.

Она была права. Меня качало. Я опустил голову, и тут проснулся младенец.

Сначала он зашевелился, издав тихий, сдавленный писк. Даша судорожно прижала его к себе, пытаясь укачать. Только это не помогло, ребёнок был голоден.