И этот плач был таким громким… казалось, по крайней мере.

— Тихо, тихо, тихо, — зашептала Даша, оглядываясь в приступе паники. — Тише, маленький, тише…

Но младенцу было плевать на тактику и погоню за нами. Он кричал и требовал своё.

Зыков вскочил, хватаясь за винтовку. В его лице было что-то нехорошее. Страх? Да. Только не перед немцами, а перед этим звуком, который вёл врага к нам.

— Уйми его! — прошипел старшина. — Уйми, или я сам…

Даша закрыла ребёнка телом. Петя побледнел. Архип отвернулся, будто ему резко стало интереснее смотреть на воду.

Я встал между Зыковым и Дашей.

— Даже не думай.

— Ты понимаешь, что он нас всех…

— Понимаю, — сказал я. — Поэтому ты сейчас отойдёшь на пять шагов и будешь смотреть в лес.

Зыков смотрел на меня тяжело. Очень тяжело. Потом выдохнул сквозь зубы, развернулся и действительно отошёл. Не на пять шагов. На три. Но отошёл.

Ладно. Ещё одна зарубка на нашем с ним счёте. Сочтёмся потом — если это «потом» вообще будет.

Я подвинулся к Даше.

— Дай его мне.

— Ты⁈ — она посмотрела на меня с недоумением. — Ты с ума сошёл. Ты же болен.

— Дай, — повторил я.

Она нехотя протянула свёрток. Ребёнок был горячий, как печка. Я принял его. Маленькое, сморщенное личико, закрытые глаза, беззубый рот, открытый в крике.

Мурзик недовольно заворочался за пазухой и перетёк мне на бок, освобождая место. Я прижал ребёнка к себе, к своей мокрой, горячей от жара груди.

— Тише, боец, — прошептал я хрипло, укачивая его. — Тише. Не кричи. У нас тут стрелковый бой намечается, а ты заладил.

Ребёнок продолжал кричать. Я начал ходить взад-вперёд по гряде, медленно, покачиваясь.

— Я знаю, тебе хреново, — бормотал я, еле шевеля губами. — Я тоже не в восторге. Но потерпи. Мы выберемся. Слышишь? Выберемся.

Я не знаю, сработали ли мои слова, или просто ритм шагов и тепло моего больного тела сделали своё дело. Крик начал стихать. Сначала стал тише, потом перешёл в хныканье, а потом ребёнок замолчал, сопя и вздрагивая.

Я вернул свёрток Даше.

— Он голодный, — шепнула она. — Укачивай не укачивай — скоро начнёт снова.

Она помедлила, потом опустилась на колени у носилок и приложила ребёнка к груди бессознательной Веры. Малыш ткнулся, засопел и взял.

— Час тишины, — выдохнула Даша. — Может, полтора.

Поднимаясь, она встала так, чтобы видеть Зыкова. Спиной к нему она больше не поворачивалась.

Даша смотрела на меня как-то по-новому. Я отвёл взгляд.

— Зыков, поднимай пленных. Идём дальше.

Мы упорно шли до самого рассвета… с паузами, с перерывами, но не замедляясь.

Старая звериная тропа, которую нашёл Чук, петляла между топями и сухими островками. Мы переходили из одного островка леса в другой, пробираясь сквозь колючие кусты и завалы сухостоя.

Дважды нам приходилось переходить глубокие промоины, где вода доходила до пояса. Носилки с Верой несли на плечах, прямо над головой, передавая их от человека к человеку, как эстафету. Пленные работали наравне со всеми. Шрайбер, у которого не было сил сопротивляться, покорно брёл в воде. Раненый парнишка из первого боя совсем сдал. Когда мы переходили вторую промоину, он оступился и ушёл под воду с головой. Архип, не говоря ни слова, схватил его за шиворот и выдернул, как мокрого щенка. Немец выплюнул болотную жижу и закашлялся, но не издал ни звука. Видимо, наконец понял, что шуметь опасно для жизни.