У меня в горле встал ком.

Я вспомнила электрическое покалывание, разлившееся по моей руке, когда я взялась за то странное стимпанковское папье-маше. Папа сделал то же самое до меня. И я почти почувствовала, как его теплые мозолистые пальцы сжимают мои.

– Я знала о существовании альттека. – Эстер передернулась, и Топ подполз к ней ближе. – Прошлой осенью мне рассказали на собрании попечительского совета. Не во всех подробностях, но насчет твоей семьи. И моей. Я хотела тебе рассказать. Мне казалось, что неправильно хранить такие секреты… и опасно. Но члены совета контролируют мое наследство и академию. Меня заставили подписать кучу бумаг. Если бы я сказала кому-нибудь хоть слово, даже тебе… Прости меня, пожалуйста, Ана. Может быть, если бы я поговорила с тобой раньше, мы бы спасли ГП.

Я хотела ее ободрить, но в голове металось столько мыслей, что язык не слушался.

– Я последняя из Гардингов, – продолжила она. – Линия Пенкрофов оборвалась в прошлом поколении. В попечительском совете меня не любят. Мне было шесть, когда умерла моя тетя… Последняя из по-настоящему великих Гардингов. Я же… просто я.

От ее грустного тона у меня заныло сердце:

– О, Эстер…

– Когда мне исполнится восемнадцать, они должны передать мне часть управления. Но… могут и не передать. Они сомневаются в моих способностях. А теперь академии нет. Я должна отстроить ГП заново, но не представляю, как это сделать. Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела, Ана.

Эстер жила в ГП с шестилетнего возраста. Я знала, что ее тетя умерла и у нее нет никого в живых из родни, только опекуны, но я никогда не задумывалась, сколько давления и ожиданий возлагали на нее из-за одной фамилии. Всю свою жизнь, вместо того чтобы купаться в любви и заботе, Эстер провела под контролем кучки юристов, которых волновали лишь ее деньги и кто был бы только рад записать ее в недееспособные. Я хотя бы знала своих родителей и провела с ними часть жизни.

– Эстер, я тебя не ненавижу, – твердо сказала я. – Выброси это из головы. Я понимаю, что тебе нельзя было что-то мне рассказывать.

У нее задрожала нижняя губа:

– Но остальные меня, наверное, ненавидят.

– Нет. А если и да, я надену им розовые нарукавники с уточками и вышвырну за борт.

Она опять шмыгнула носом:

– Ты же шутишь, да?

– Нет. Но тебя никто не ненавидит.

– А как же попечительский совет? Я ведь рассказала тебе обо всем, что знаю. Они лишат меня наследства.

– Если кто-то из членов совета начнет на тебя наезжать, я сама пну каждого из них между ног.

Эстер обдумала мои слова и не стала уточнять, шучу я или нет.

– Хорошо. Спасибо. Я тебя люблю. – Она произнесла это таким ровным тоном, что любой другой посчитал бы это за проходную фразу вроде «Как дела?». Но я знаю, что она говорит совершенно серьезно.

– И я тебя, – сказала я. – Можно еще кое о чем тебя спросить?

Она кивнула и погладила ухо Топа, а я обратила внимание, что она обкусала себе все пальцы до кровавых заусенцев.

Я не горела желанием получить ответ, но все равно спросила:

– Ты сказала, что знаешь, что со мной будет. Что ты имела в виду?

Нахмурившись, она опустила глаза на обложку книги, где был изображен извергающийся вулкан посреди бушующего моря, а на переднем плане на скале ежился пес, очень похожий на Топа.

– Когда твои родители нашли «Наутилус», – сказала она, – они попытались его открыть и войти внутрь. Твой папа должен был это сделать, он ведь прямой потомок Немо. Но что-то пошло не так, я не знаю точно, что именно.