В какой то момент Лесли даже позавидовала, захотелось отобрать у парней удочки и тоже половить – а они пускай покамест займутся ивовой корой. Но потом вздохнула – ладно, она в своей жизни рыбы уже наловилась – и негромко позвала:

– Эй, ребята!

К ней обернулись две разочарованных физиономии, на которых было написано: «Что, уже пора?»

– Еще же совсем рано! – жалобно воскликнул Честер.

– Не забывайте – рыбу еще почистить и приготовить надо, – объяснила Лесли. – Давайте ка мы ее закоптим! Знаете, как вкусно?!

Походная коптильня была выкопана тут же, на небольшом обрывчике. Как нельзя кстати пришлись и очищенные от коры ивовые палки: на них, воткнутых «шалашиком» над выходом коптильни, была развешана рыба – три карпа, сом и с десяток окуней; один из них здоровенный, фута полтора длиной.

– Это я поймал! – гордо сообщил Бобер.

– Хорош! – похвалила Лесли. – Может, закоптим и подарим его Дже… Хефе?

– Хефе? – обрадованно вскинулся Бобер. – А вы ему скажете, что это я поймал, скажете?

– Скажу.

В Логово они вернулись затемно. Лесли даже слегка беспокоилась, не начали ли ее уже разыскивать, но, похоже, никого ее персона сегодня не интересовала.

Ивовой коры набрался целый мешок – теперь ее предстояло высушить и истолочь, копченой рыбы – по пять штук на каждого, не считая того, что они с ребятами съели на берегу, и большого окуня, отложенного для Джерико.

Именно его, завернув в чистую тряпочку, Лесли и понесла в штаб.

Лео выскочил из своей комнаты, едва она поднялась на второй этаж.

– У тебя что нибудь срочное? Хефе занят! – покосился назад, в сторону апартаментов Джерико. Донесшийся оттуда чуть подвизгивающий женский смех без слов объяснил Лесли, чем именно занят Хефе.

Ах, вот оно что – верный ординарец опасается, как бы она не прорвалась сейчас туда и не закатила сцену ревности, поломав Джерико весь кайф!

Не дождется!

– Вот, – не моргнув глазом, улыбнулась Лесли и развернула тряпочку. – Смотри, какой красавец! Положи в холодильник – потом угостишь Джери, он рыбу любит, – вспомнила и добавила: – Скажи ему, что это Бобер поймал.

Сказать, что когда она в тот вечер возвращалась к себе в комнату, у нее было хорошее настроение, значило бы солгать.

Да, разумеется, она понимала, что за девять лет, прошедших с их расставания, у Джерико были женщины, и наверняка немало, – и все же этот смех за его дверью отдался в ее душе вспышкой ревности.

Глупо? Конечно, глупо… Тем более что Лесли прекрасно сознавала, что не любит Джерико – уже больше не любит. Та наивная сентиментальная любовь, которую она хранила в душе все эти годы, как то незаметно сама собой умерла, когда она увидела его живым. Последний гвоздь в гроб этой любви забило его бесхитростное объяснение того, почему он обманул ее, сказавшись мертвым.

Ее отношение к Джерико теперь было сложным, в нем смешивались симпатия и опаска, уважение к его организаторским способностям – и легкая ирония при мысли об атрибутах власти, которыми он окружал себя, в том числе о золоченом кресле троне (впрочем, надо отдать Джерико должное – сидя в нем, он смотрелся так, будто был рожден для этого места). И где то в дальнем уголке души – обида, та самая обида, которую Лесли ни словом, ни жестом не позволила себе выдать.

Он был ее противником – противником умным и опасным, человеком, которого она во что было то ни стало должна была переиграть, заставив поверить, что так же беззаветно предана ему, как и остальные обитатели Логова.

Нет, она не отказалась от намерения бежать, но делать это сейчас, в предзимье, не имея ни припасов, ни оружия, ни даже одеял – тем более в одиночку, без Стаи, значило бы пойти почти на верную гибель.