|
Литвинов нахмурился слегка. — Позвольте, Созонт Иваныч,— промолвил он,— я, признаюсь, нахожу наш разговор вообще довольно оригинальным ... Я хотел бы знать: намек, который содержат ваши слова, относится ко мне? Потугин не тотчас отвечал Литвинову: он, видимо, боролся сам с собою. — Григорий Михайлыч,— начал он наконец,— или я совершенно ошибся в вас, или вы в состоянии выслушать правду, от кого бы она ни шла и под какой бы невзрачной оболочкой она ни явилась. Я сейчас сказал вам, что видел, откуда вы шли. — Ну да, из Ноtel de l'Europe. Что же из того? — Ведь я знаю, с кем вы там виделись! — Как? — Вы виделись с госпожой Ратмировой. — Ну да, я был у ней. Что же далее? — Что далее?.. Вы, жених Татьяны Петровны, вы виделись с госпожою Ратмировой, которую вы любите... и которая любит вас. Литвинов мгновенно приподнялся со скамейки; кровь ударила ему в голову. — Что это? — промолвил он наконец озлобленным, сдавленным голосом,— плоская шутка, шпионство? Извольте объясниться. Потугин бросил на него унылый взгляд. — Ах! не оскорбляйтесь моими словами, Григорий Михайлыч; меня же вы оскорбить не можете. Не для того заговорил я с вами, и не до шуток мне теперь. — Может быть, может быть. Я готов верить в чистоту ваших намерений; но я все—таки позволю себе спросить вас, с какого права вы вмешиваетесь в домашние дела, в сердечную жизнь чужого человека и на каком основании вы вашу... выдумку так самоуверенно выдаете за правду? — Мою выдумку! Если б я это выдумал, вы бы не рассердились ! А что до права, то я еще не слыхивал, чтобы человек поставил себе вопрос: имеет ли он право или нет протянуть руку утопающему. — Покорно благодарю за заботливость,— подхватил запальчиво Литвинов,— только я вовсе не нуждаюсь в ней, и все эти фразы о гибели, уготовляемой светскими дамами неопытным юношам, о безнравственности высшего света и так далее считаю именно за фразы и даже в некотором смысле презираю их; а потому прошу вас не утруждать своей спасительной десницы и преспокойно позволить мне утонуть. Потугин опять поднял глаза на Литвинова. Он трудно дышал, губы его подергивало. — Да посмотрите вы на меня, молодой человек,— вырвалось у него наконец, и он стукнул себя в грудь,— неужели я похож на дюжинного, самодовольного моралиста, на проповедника? Разве вы не понимаете, что из одного участия к вам, как бы сильно оно ни было, я бы слова не проронил, не дал бы вам права упрекнуть меня в том, что пуще всего мне ненавистно,— в нескромности, в назойливости ? Разве вы не видите, что тут дело совсем другого рода, что перед вами человек разбитый, разрушенный, окончательно уничтоженный тем самым чувством, от последствий которого он желал бы предохранить вас, и. |
