|
И это знали все. Или я не прав? - Правы, - ответила Криста, чуть отодвинувшись от него, потому что чем больше Блас пил, тем теснее прижимался к ней, но делал это не пошло и требовательно, а как-то ищуще, не обидно. - Вы здесь увидели еще троих неблагонадежных... Кто они? - То есть как это кто? - он усмехнулся. - Мыслители. Как правило, неблагонадежными становятся самые надежные люди... Знаете, каким я был патриотом Франко? 0-ля-ля! - он так сильно замахал пальцами у себя перед носом, что Кристе показалось, будто она услышала хруст костяшек. - Отчего вы перестали быть патриотом Франко? - Я обиделся, - ответил Блас и сделал еще один глоток вина. - Как и все испанцы, я обидчив. Мы взяли у арабов их ранимую обидчивость, но не заимствовали у евреев их трезвую расчетливость. Я ведь был газетчиком, причем, слово кабальеро, вовсе неплохим. Я печатался в "АВС" и выступал по радио, а уж здесь-то, в Андалусии, я вообще был первым человеком, "золотое перо", а не Блас де ля Фуэнтес-и-Гоморра... Это я, - пояснил он, - простите за выражение... - Из-за чего обиделись? - требовательно спросила Криста. - И - на кого? - Сейчас об этом как-то смешно и говорить... Годы - лучшие маэстро, они учат мудрости по ускоренной программе... Э? Неплохо я завернул, да? Не сердитесь, я это запишу, я стал записывать некоторые фразы, - пояснил он. - Не полагаюсь на память, потому что самое интересное приходит в мою голову после второй бутылки... Он вынул из внутреннего кармана своего балетно-обтягивающего пиджака плоскую, словно дощечка, записную книжку с каким-то мудреным вензелем, тисненным по темно-коричневой коже, достал из нее плоский карандашик; грифель был так остро точен, что напомнил Кристе зуб белки; быстро записал что-то, заметив: - Как всякий интеллектуал, я работаю над книгой. Я начал ее до того, как меня ударили по шее. Потом я переработал написанное в прямо противоположном смысле, свергая прежние догмы. Когда же мне пригрозили трибуналом, я перечеркнул два варианта и написал третий, приближенный к первому, восторженному, но с тех пор, как я лишился права печататься в газетах и живу случайными приработками на фирмах, начал крапать новый вариант, приближенный ко второму, в котором я обличал существующее... Все те, кто не смог добиться успеха, обличают, заметили? Или уж те, которые взобрались на вершину, - тем никто не помешает, они на Олимпе. Гюго хотели судить, так он взял да и уехал в Лондон. Толстого отлучили от церкви, но не смогли лишить права молиться в своей усадьбе, комнат графу хватало... Я вас не заговорил? - О, нет, - ответила Криста, - мне интересно вас слушать... - Только не считайте, что я умею вещать только на темы людских обид! Вы очень неприступны, а мы, испанцы, можем быть настоящими идальго, лишь когда чувствуем ленивую заинтересованность женщины. Ощути я, что вас интересует не только моя борьба с ублюдками, но я, сам по себе, Блас де ля Фуэнтес-и-Гоморра, то разговор мог бы перейти в иное русло. |
