– Софи просила меня заглянуть и передать вам, что она в больнице. Центральная районная больница номер два, чуть выше по этой же улице. Вчера она поскользнулась на льду. Перелом локтевой кости. Операция назначена на завтра. Рада, что застала вас.

С этими словами она развернулась и вышла на улицу.

Казалось, ее пожирал – начав с правой руки – белый яйцеобразный аппарат. Он висел над ее койкой на длинном многоколенчатом кронштейне. От аппарата на лицо Софии падал бледно-зеленый свет.

– Последнее слово техники, – сказала она. – Ту же технологию используют для регенерации конечностей. Якобы сокращает время выздоровления на девяносто пять процентов: через четыре дня я должна быть как огурчик. О, ты принес цветы! Как это мило и невероятно старомодно с твоей стороны. Странные ощущения, конечно.

Себастьян сел на стул рядом с койкой.

– Завтра у тебя операция?

София нахмурилась.

– Нет, просто очередная процедура с этой штукой. А кто сказал про операцию?

– Медсестра.

– У этой женщины очень странное чувство юмора.

– На что похожи ощущения?

– Как будто… муравьи ползают туда-сюда по костям и копятся в районе локтя, кишат в костном мозге. Это не больно… скорее щекотно. Очень странно. И неприятно. Не хотелось бы снова испытывать эти ощущения. Согласись, все вышло очень кинематографично. Ледяной дождь, сломанные конечности, таинственные посланницы…

– И странные просьбы в передних. И древние фотографии.

Она улыбнулась.

– У меня голова грязная, а еще последние сто лет я занимаюсь черт знает чем. Пиликаю на скрипке и делаю вид, что пишу книгу о Фрейде. Даже не могу заставить себя выучить немецкий. Стыдоба…

– И все же от твоих занятий больше проку, чем от моих.

– А ты чем занимаешься?

– Лелею свою одержимость. Даже построил на этом небольшую карьеру. Перед тобой, вероятно, ведущий специалист по диалектам американского английского второй половины двадцатого века, а именно тысяча девятьсот пятидесятого – тысяча девятьсот шестьдесят четвертого годов. Особенно по тем диалектам, что отражены в работах одного автора.

– Действительно, ты почти утер мне нос. Что тебя привело к этим занятиям?

– Лет шестьдесят тому назад я наткнулся на перевод одной книги. Жил на Востоке, не здесь. Изучал раскопанную археологами библиотеку в одном из заброшенных городов. Знакомый археолог дал почитать книжицу – тогда как раз вернулась мода на бумажные издания. Я прочел ее раз, другой, третий… И пропал. Все перечитывал отдельные куски и никак не мог понять: предложения казались перепутанными. И вообще книга была как будто ни о чем или о чем-то, чего я не мог постичь, как ни старался. Но те чудесные отрывки, которые все же были доступны моему пониманию, заворожили меня. Я решил, что понять остальное мешает плохой перевод. И выучил язык, чтобы прочесть книгу в оригинале.

– Зачем?

– Тогда я не смог бы этого объяснить. Думал, просто от безделья, от желания посвятить жизнь хоть чему-то. Вот хотя бы книге. Почему бы и нет? Но прошло уже много десятилетий, а я по-прежнему над ней бьюсь. Учу именно тот мертвый диалект американского английского. Он не очень сильно отличается от современного. Сохранилась примерно половина слов. Грамматика, конечно, другая. Самое сложное в том, чтобы понять мир прошлого, он ведь был устроен совершенно иначе. Людей тогда непременно что-то тяготило… Они жили в постоянном страхе перед неизбежным, особенно перед неизбежностью смерти, которая витала надо всем. Поэтому все происходило так… стремительно.