Колонию каменной травы она преодолела в считаные секунды: ноги работали безотказно. Усталости она больше не чувствовала и, кажется, могла бы бежать так вечно.

Однако по мере приближения к цели Седеф сбавила шаг. Ей стало страшно. Страшно увидеть пустую поляну…

Нет, палатка на месте.

Седеф как на крыльях преодолела последние метры пути и рванула на себя полог.

Мертва. Серая рука Искромсанной неподвижно лежала на рукоятке привода. На сколько же я опоздала? Меньше чем на час: палатка еще светилась, значит, Искромсанная перестала крутить рукоятку недавно.

Стоп… Едва заметное движение. Дрогнул уголок рта. На мертвенно-бледном лице открылись черные глаза.

Искромсанная По Ошибке с трудом улыбнулась. И едва слышно прошептала:

– Гляди-ка… в чем это ты? Дрожжецами обмазалась, что ли?.. Погоди… ты голая? Я бы засмеялась, но слишком больно…

Седеф перевернула ее на спину, нашла рану, достала из упаковки первую заживляющую повязку.

– Ш-ш… Все будет хорошо.

– Нет, – прохрипела Искромсанная.

– Конечно, будет! Сейчас мы тебя починим… А потом доберемся до ближайшего пункта и отдохнем.

С языка так и просилось: я встретила пуму! И выжила! Я столько всего хочу тебе рассказать!

– Я не про то, – улыбнулась окровавленным ртом Искромсанная. – Со мной-то все будет хорошо. Раны заживут. А вот тебе… Знаешь, тебе очень не понравится твое прозвание.

Отец

Отец у меня был ровно полгода.

Он появился, когда мне исполнилось семь. В дверь нашего щитового домика постучали. Мама как раз отправила грибы в сковородку с соусом для спагетти и, помешивая их, с улыбкой сказала:

– Кто бы это мог быть? Откроешь, сынок?

Конечно, она все поняла.

Это случилось 5 июня 1956 года. Человек, которого мама называла моим «папой», умер еще до моего рождения. Он щурился на нас с фотографии на каминной полке, сверкая пуговицами форменного кителя.

Он всегда казался мне ненастоящим. Не человеком, а фотографией на полке и сложенным флагом в рамочке на стене. Фотографии – лишь картинки на бумаге. А флаг – просто тряпка.

Я распахнул дверь.

Робот был очень высокий, серебристый, в круглых глазах горели, словно свечки, оранжевые огни. Вместо рта – забранный металлической сеткой динамик. В одной руке робот держал зеленый целлофановый кулек с ромашками (и прилепленным сверху ценником), а в другой – бейсбольную перчатку.

Он сказал:

– Привет, дружок!

А потом спросил:

– Как дела?

Я обернулся и крикнул маме:

– Тут какой-то робот цветы продает!

Он сказал:

– Похоже, ты меня не ждал.

Я растерялся, ведь он явно был не из тех, кто обычно ходит в Альбукерке по домам и продает «цветас недорога», но кто его знает, может, теперь и роботы этим занимаются?

Из кухни донесся мамин голос:

– Ты бы его впустил, сынок! Жарко на улице.

Мама совсем с ума сошла, решил я. Не стану я впускать в дом незнакомых роботов, вот еще!

– Я – Отец, – сказал он. – Тебе необязательно так меня называть. Полагаю, это почетное звание еще надо заслужить.

Из кухни, вытирая руки о желтый передник, вышла мама.

– Проходите, пожалуйста.

Цветы были для мамы. Перчатка – для меня.

В тот вечер мы с Отцом бросали мяч в резком белом свете лампы над нашей входной дверью. Лампа была оснащена датчиком движения. Робот на секунду замирал – и свет гас.