Мы выбежали из дома и увидели, как терраплан Арчи Франка уносится в ночь, опасно покачиваясь на кустарных стабилизаторах.

Из кабины торчало четыре или пять голов. Лица злые, тонкие, с резкими чертами. Доносился веселый гогот грязеров и хихиканье девчонки в бандане, губы у которой были накрашены алой помадой. Прежде чем терраплан умчал прочь, один из грязеров завопил: «Хоум-ран!!!» – и испустил боевой клич; в следующий миг они растворились в стрекоте сверчков и сиянии звезд.

Отец лежал на земле. У него была вмятина на голове, один глаз потух. Когда мы подбежали, он уже поднимался на ноги.

– С тобой все хорошо, Отец? – спросил я.

Он резко обернулся и посмотрел на меня. Это было ужасно: и вмятина, и потухший глаз. Но второй глаз по-прежнему сиял – теплым светом кухонного окошка промозглым вечером, когда ты спешишь, голодный, домой к ужину.

– Ты впервые назвал меня Отцом, – ответил он. – Как приятно услышать это от своего мальчика! Никогда не чувствовал себя лучше!

– Надо вызвать полицию, – сказала мама.

– Вряд ли они могут что-то сделать, – заметил Отец. – К тому же у этого юноши и его друзей и без того много проблем. Боюсь, они плохо кончат.

– Вот и я так все время говорю. – Мама взяла тряпку для стола и стерла с его головы грязное пятно. – Чем они тебя так приложили?

– Как ни прискорбно, бейсбольной битой. – Он помедлил. – Может, они приняли меня за почтовый ящик?..

– Очень смешно, – сказала мама.

– Да. Обхохочешься! – Неисправный глаз Отца на миг вспыхнул, потом вновь погас.

Мастер из министерства по делам ветеранов прибыл уже на следующее утро и припарковал свой «уиллис» рядом с домом, перед этим эффектно описав в воздухе большой круг над нашей взлетно-посадочной площадкой. То был высокий блондин с крепким волевым подбородком, одетый в форму военного инженера – натертые до блеска сапоги, сдвинутая набок пилотка и множество ремней с отполированными пряжками и всевозможными инструментами на комбинезоне защитного цвета.

– Здорово, малой! – сказал он мне, выбираясь из фургона. – Мне тут доложили, что у вас какая-то беда с роботом. Проводишь меня к нему?

Джимми, конечно, пришел на это посмотреть, а с ним еще несколько соседских детей, включая пару-тройку одноклассников, которым в остальное время не было до меня никакого дела. В то утро я ненароком оказался самым популярным ребенком во всей округе.

Отец был в гараже. Вечером он попросил перевести его в энергосберегающий режим и теперь сидел, развалившись, на стуле, среди старых автозапчастей, сломанных пылесосов, верстаков, инструментов и газовых баллонов – будто и сам был таким же неисправным агрегатом, которому давно пора в утиль. К горлу сразу подкатили слезы, но я знал, что плакать нельзя, иначе потом мне будет стыдно смотреть в глаза соседским детям. Я с силой, чуть ли не до крови прикусил нижнюю губу.

– Вот он, – сказал я.

– Что ж, давай тебя осмотрим, папочка.

Все обступили нас с Отцом, и мастер запустил режим диагностики неисправностей. Он подключил его к терминалу на колесиках, и они сидели друг против друга, обмениваясь загадочными последовательностями цифр, словно болтали на тайном языке.

Затем мастер снял Отцу голову и понес ее в фургон, как какой-нибудь футбольный мяч. Тут я чуть не разревелся по-настоящему, но когда голову Отца проносили мимо меня, она вспыхнула здоровым глазом и сказала:

– Ты не волнуйся, сынок.