Все казалось таким зыбким, ненадежным – да оно и ста лет не просуществует, не то что шестьсот. Рисков не счесть. Технические сбои могут помешать загрузке, бесчисленные препятствия поджидают паттерн моего коннектома на хрупком луче связи, пронзающем межзвездную пустоту. Не отпускали меня и экзистенциальные вопросы: можно ли считать этот паттерн мной? Я ли очнусь спустя триста лет в новой оболочке? Или настоящий я погибну вместе со своим земным телом и на другой планете придет в себя совершенно иная личность, моя копия, но не я?

Однако все это меркло в сравнении с мыслью, настигавшей меня каждый раз, когда я смотрел на одинокую сортировочную станцию, ютившуюся на белой земле, нежной и хрупкой, как костяной фарфор: когда я вернусь, ничего этого здесь не будет. Лазерный луч упрется в мертвый ресивер на планете, которая давным-давно избавилась от людей. И погаснет.

Триста лет, проведенные мною в межзвездном пространстве, пронеслись как одна ночь. Я успел лишь закрыть глаза, увидеть яркие всполохи в темноте – и очнулся.

За это время все мои знакомые и все, что я знал, кануло в небытие. Сгинуло. И никому нет дела, умру я здесь или нет.

И даже если ресиверы на Земле каким-то чудом уцелели, я вернусь в совершенно другой – чужой – мир.

Когда я приблизился к тому месту, где ледник умирал, я услышал, как он трескается. Почувствовал этот грохот рвущейся ледяной толщи, эту дрожь, поднимавшуюся сквозь скафандр по моим ногам.

Уже стемнело. Предупреждение о 10 % заряда прозвучало час назад. Гонг, зовущий монахов вернуться в храм. Зовущий домой. И вот – 5 %. Тут уж в ушах заревела настоящая сирена. Очнись! Что ж, весьма символично и правильно: умереть там, где умирает ледник. Может, я еще увижу море. Куда-то же он скользит…

Опять рокот рвущегося льда. Наконец я увидел впереди гигантский разлом. Передний край ледника крошился и с грохотом опадал в пропасть.

Холод уже проникал в скафандр, когда я вскарабкался на морену. Там я увидел скалы с острыми, как нож, вершинами, веками стачиваемыми зубами ледника. Солнце садилось, небо из желтого становилось изумрудно-зеленым. В нескольких километрах от меня в небо поднялся столб пара, окрашенный закатными лучами в цвет шафрана. Маяк стоял где-то за обрушивающейся стеной ледника, сигнал шел оттуда. Спуститься по стене было невозможно. Должен же я как-то уйти с этого льда! Значит, единственный путь – в обход, через гребень морены и вниз, что бы там меня ни ждало…

Одолев вершину морены, я увидел это.

Не море – бездну. Огромную дыру, провал, каких я никогда не видел на Земле. Прямо на моих глазах в бездонную тьму ухнула ледяная башня. Из черной пасти донесся грохот раскалывающегося льда. И эхо, похожее на барабанный бой. Где-то глубоко внизу ревела вода.

Вокруг провала образовалось некое подобие пустынного пляжа: кладбище из камней и валунов, что эонами копились здесь, приносимые ледниковыми толщами. Камни были покрыты черной пылью морены, а между ними лежали осколки льда, поблескивавшие черно-синим и зеленовато-голубым в лучах заходящего солнца.

И там, у подножия зазубренного каменного выступа, стоял бокс.

Непроницаемый карбопластовый корпус черного цвета – чернее, чем камни вокруг. Метровая пирамида, накрытая упавшей сверху ледяной глыбой, такой темной, что она сперва показалась мне каменной, пока я не увидел внутри пузыри – временные капсулы воздуха, запертого там тысячи лет тому назад.

У меня так оглушительно стучали зубы, что я почти не слышал визга сигнала об 1 % заряда. Я прижал перчатку к панели, и шлюз открылся – с едва слышным скрежетом, свидетельствовавшим о том, как долго он ждал моего прибытия.