Теперь все иначе. Память мамонта мгновенно вернула ее в прошлое.

Только потянуло костром – и Дамира уже там…

Вагамунда сидел перед небольшим костром, который они только что развели. После захода солнца стало прохладно. Он увидел, что Дамира дрожит, и насобирал дров. Она хотела его остановить, но у них не было с собой ни палатки, ни спальников. Только «лендровер».

«Лендровер» сломался, когда они пересекали территорию парка в поисках стада. Здешним слонам не вживляли устройства слежения, они бродили по землям свободно и без всякого присмотра. Рейнджеры не доверяли чипам и дронам, которые по-прежнему применялись в других парках. Чипированных слонов, говорили они, браконьеры находят первыми. На стада, за которыми наблюдают с дронов, обязательно нападают. Поэтому здесь слонов искали по старинке – патрулируя территорию.

Биологи и рейнджеры выслеживали слонов по свежему помету, недавно объеденным или сломанным веткам, по следам у водопоев. Так вернее. В тот день у «лендровера» полетел передний мост и вдобавок сгорела вся электрика, включая зарядное устройство. Терминалы сдохли.

Они были одни, и путь до лагеря предстоял неблизкий. Впрочем, еды и воды было достаточно, дорогу они знали, поэтому не особо волновались. Вторжения браконьеров изрядно подпортили им удовольствие от наблюдения за слонами, и все же времена были еще не самые страшные: самих рейнджеров и биологов никто пока не трогал. Цены на бивни на черном рынке росли не по дням, а по часам, однако войны за слоновую кость, в результате которых гибли целые популяции слонов в Судане, Южной Африке и Конго, здесь еще не начались.

Природа вокруг еще не утратила своей первозданности, превращавшей это неприятное происшествие в маленькое приключение. Незапланированный поход позволил им ненадолго отвлечься от тревожных мыслей и неразрешимых проблем.

Вагамунда рассказывал Дамире о своих студенческих годах в Гонконге. Он получил стипендию и поехал изучать методы сохранения видового разнообразия в самое густонаселенное место на Земле.

– Нигде, – говорил Вагамунда, – нигде я не видел мира настолько людного, настолько урбанистического, настолько оторванного от природы и непохожего на здешние сельские края.

Отец и дед Вагамунды работали в кенийских заказниках. Сам он никогда не был городским жителем и до поступления в университет ни разу не бывал даже в Найроби.

– Метафорой города для меня стали термитники. Таким запомнился мне Гонконг – башни наподобие тех, что воздвигают термиты, только не из красной глины, а из стекла и стали. На людей там всегда смотришь сверху, а если спускаешься к ним, то попадаешь в безликую толпу. Слишком много людей, от этого они все на одно лицо. А я вырос здесь, где принято знать всех зверей и всех людей: что они делают, как живут, где их место. Учишься узнавать их издалека, по походке и силуэту. В Гонконге все сжато, перемешано, безымянно. Всюду толпы. Массы. И в этой массе я всегда чувствовал себя чужаком. Не только из-за цвета кожи – хотя это тоже сыграло роль, – скорее из-за совершенно чуждого мне городского образа жизни. Из-за плотности населения и отсутствия каких-либо связей с природой. С чем-то кроме этих бескрайних рукотворных каньонов и башен.

Однако со временем я осознал, что Гонконг тоже связан с природой. Да, у меня открылись глаза! Но увиденное мне не понравилось. Связь города с природой состоит лишь в том, что он вбирает ее, засасывает в себя. Поглощает. Гонконг был подобен водовороту: со всех концов света в него прибывали корабли, влекомые ветрами коммерции, и краны снимали контейнеры с судов, похожих на огромные плавучие города, заполненные всем, что только мог предложить мир. Я увидел поток вещей – рукотворных вещей, но не только. Там были растения, овощи и фрукты со всего мира.