Поначалу изделия из нее попадались мне изредка. Шахматы однокурсника, которые в его семье передавались из поколения в поколение. Старинный набор для игры в маджонг в витрине магазина. А потом я стал замечать слоновую кость буквально всюду. В одном офисе на почетном месте висел за стеклом резной бивень, превращенный руками мастера в вереницу идущих гуськом слонов. Целый мир! Произведение искусства. Прекрасные и безжизненные слоны, рожденные из убитого слона, вырезанные из его тела. Когда-то это был его зуб, его инструмент, часть его жизни.

Среди небоскребов уцелело несколько старинных, забитых торговыми лавками улочек, унаследованных новым Гонконгом от старого. Эдакие заметки на полях, обойденные вниманием прогресса. И вот там, в витринах, красовались всевозможные диковинки. Куда ни глянь – всюду она, слоновая кость. Украшения, статуэтки, личные печати, давно утратившие какой-либо практический смысл, шахматные фигуры и фишки для настольных игр. Слоновая кость, превращенная в бесполезные безделушки, пропитанные кровью моей родины. Ей можно придать любую, самую причудливую и прекрасную форму, но начинается все с убийства. Нет, хуже: все начинается с убийства, которое происходит где-то очень далеко. В таком месте, где мастера, видящие в слоновой кости лишь сырье, материал для творчества, никогда не бывали. Им нет дела, что там происходит. Ведь это зона добычи.

Так началась моя политическая жизнь. Странное место для появления на свет политических убеждений молодого кенийца – среди заваленных безделушками антикварных лавок, в сердце чужого мира, на постижение которого мне не хватило бы и целой жизни. Но так уж оно вышло. Я увидел систему, в центре которой помещались города вроде Гонконга, Нью-Йорка и Лондона. Туда, как в водоворот, затягивало продукцию со всего мира. Там все превращалось в сырье. В товар. Вдали от центра, на периферии, находились такие места, как моя родина, – зоны добычи, откуда начинался сдвиг. Процесс перемещения продукции. Я видел корабли с рабами, снующие по морям подобно челнокам ткацкого станка. Видел поля сахарного тростника и хлопковые плантации. Видел чучела наших африканских животных в западных музеях. Видел редкоземельные металлы в терминалах, которыми теперь пользуются все без исключения жители Гонконга, Лондона, Нью-Йорка… Я видел все, что отбирали у природы и превращали в сырье, бездушное, обезличенное, денатурированное.

По какой-то причине – вероятно, потому что я вырос здесь, среди слонов, – мой взгляд в первую очередь всегда притягивала слоновая кость. Светлая и сияющая, она белела среди прочих объектов на витринах, как опарыши в ране. В конце концов до меня дошло: да, я знаю, каково это – жить в зоне добычи. Расти там, где у природы отбирают все ценное. А слон… слон сам – зона добычи. Так было испокон веков. Слоны громадны, но история эксплуатации их вида еще громаднее.

Вот тогда я и понял, что стану рейнджером. Постараюсь использовать полученные в университете знания для борьбы с этой эксплуатацией. Родители, конечно, прочили мне совсем иное будущее. Они представляли меня ученым в очках и ослепительно-белом халате, с приятной улыбкой на устах и шариковой ручкой в нагрудном кармане. Они думали, я буду жить в другой стране – то есть практически в раю. Там, где царит порядок, где у каждого дома свой ухоженный сад, где в магазинах с тихой музыкой продается все, что душе угодно, и для покупки достаточно одного прикосновения терминала или просто кивка. Но я больше не видел для себя такого будущего. Потому что у меня открылись глаза.

Искры от костра вспыхивали в холодном воздухе мимолетными созвездиями на фоне других, более постоянных созвездий в черном небе.

– Такова моя история, Дамира.