В последнее время эта пропасть начала сужаться. Дамира теперь лучше понимала их мысли, не облеченные в слова, – мысли, больше похожие на картинки, нежели на предложения. Она чувствовала общее настроение клана, ощущая в собственной крови вибрацию их шагов. Усталость. Страх. Печаль. Смятение.

Они оказались способны убивать, но это было против их природы. Животные миролюбивые и беззлобные, они не понимали, почему сначала им велели топтать людей – причем делать это вновь и вновь, – а потом перестать. Ведомые своим матриархом, они привыкли слушаться Дамиру во всем и шли бы за ней до последнего, покуда она жива. Она велела им убивать, и они убивали. Недоумевали, страдали, боялись, но все же убивали. Дамира надеялась, что больше не придется. Это было слишком невыносимо, даже для нее.

Пока они шли сквозь ночь, она то и дело проваливалась в прошлое.

Вот она у себя дома, в Томске, сидит на кухне с мамой и ест рыбу с рисом.

Они ели молча, сидя на табуретах друг против друга за кухонным столом. В комнате стояла жара и духота – несмотря на разгар зимы – и мучительно давили стены, хотя вокруг на многие километры расстилался самый большой лес на планете.

Дамира приехала из Москвы домой на каникулы. Несколько дней тряслась в дешевом плацкартном вагоне – другого билета не могла себе позволить, – где воняло немытым телом, перегаром, едой, табаком и туалетной химией вперемешку с дерьмом.

Все это она легко вытерпела, потому что соскучилась по маме, которую не видела много месяцев. Но сейчас она вдруг поняла, что им не о чем говорить.

Мама встретила ее на вокзале. Домой ехали на автобусе, который долго петлял по узким улицам, окаймленным грязными сугробами, и пятна света от фонарей желтели в лужах талой воды.

Мама расспрашивала Дамиру про учебу, биологию и однокурсников. Но ответы как будто не слушала.

Через некоторое время Дамира поняла, что не так. Дело не в том, что мама ее не слушает. Она просто ничего не понимает. Ей нечего сказать, потому что она никогда не училась в университете и не бывала в Москве.

Она вообще нигде не бывала. Окончив девять классов местной школы, она поступила в техучилище на повара. Поваром устроиться не вышло, и тогда она стала торговать на рынке рыбой. Этим всю жизнь и занималась. Когда она в последний раз выезжала из Томска? Дамира не знала.

Она взглянула на красную, обветренную руку матери, сжимавшую вилку. Изменилась не мама – та как раз ничуть не изменилась. Значит, изменилась Дамира.

Когда она приезжала сюда в последний раз, то была просто собой. Теперь же ей казалось, что ее – двое: одна Дамира сидела с мамой на кухне и молча ела, а другая наблюдала, как они едят. Она словно вышла из собственной жизни и смотрела на происходящее со стороны.

С этой странной позиции наблюдателя она, казалось, впервые увидела собственную мать – невысокую темноволосую женщину, торговку с рынка с распухшими и покрасневшими от труда руками. Эта женщина редко смеялась. Никогда не шутила. Не читала, разве что изредка просматривала газеты. Рано ложилась спать, чтобы с утра пораньше встать за прилавок. Эту женщину бросил мужчина, которого она никогда не вспоминала. Она вырастила дочь одна, даже не догадываясь, что творится у дочери внутри. Не понимая, что вообще-то ей полагается знать такие вещи.

Дамира осознала все это в одну секунду, соскребая вилкой остатки еды с тарелки. Вот что делает с человеком образование. Оно наделяет способностью видеть и подмечать. Анализировать. Обрабатывать увиденное. Мир вокруг оказался не просто так устроен – то был лишь один из многих способов устройства мира. И теперь Дамира видела множество других. Она больше не чувствовала себя взаперти в этой душной комнате – и в собственной жизни тоже, да, вот только перестать анализировать свою жизнь она не могла. Не могла жить, не пытаясь разъять каждое явление на части и внимательно изучить изнутри.