Образование дало Дамире очень много, но и многого ее лишило. Она утратила способность просто быть.

Вот почему она теперь чувствовала, что ее двое: одна Дамира сидела за столом, другая наблюдала. Обе они были ею, но та, что сидела с мамой на кухне, медленно умирала. Ее постепенно заменяла другая.

Ее жизнь в Томске закончилась. До нее только сейчас дошло, что она никогда сюда не вернется и, возможно, никогда больше не увидит мать.

Мама подняла голову и сказала:

– Ты изменилась. Но я рада, что у тебя появились новые друзья.

– Может, ты как-нибудь приедешь погостить ко мне в Москву?

Она знала, что мама не приедет. Так Дамира пыталась сказать: «Сама-то я никогда сюда не вернусь».

Мама странно на нее посмотрела. Тогда Дамира не поняла этого взгляда, но позже до нее дошло: так смотрит мать, осознавшая, что потеряла дочь – дочь, которую никогда толком не знала.

– С удовольствием!

Конечно, мама не приехала. И Дамира действительно больше не бывала в Томске. С матерью общалась по телефону – то были короткие бессмысленные беседы о житейских мелочах двух совершенно разных миров.

Беседы не причиняли боли. Если бы Дамира прекратила эти звонки, то тем самым признала бы, что у них с матерью не осталось ничего общего. А время от времени позванивать маме ничего ей не стоило.

Мать же поняла, что должна оттолкнуть от себя Дамиру, не подпускать ее близко, не привязывать к миру, который в конечном счете задушит и погубит ее. В этом выражалась ее любовь к дочери.

Мать пережила ту Дамиру-человека, но и она умерла много десятилетий тому назад.

Одни воспоминания тянули за собой другие. Дамира вновь очутилась в комнате с дядей Тимуром, снег мягко стучал в окна, ветер выл за стенами старого деревянного дома, свистел и стонал в щелях.

Мозг мамонта позволял ей проникать в собственное прошлое. Но сейчас что-то изменилось. За теплыми раскатами дядиного голоса она слышала поступь мамонтов, бредущих по ночной степи. Она знала, что если встанет и подойдет к окну, то не увидит на улице ни фонарей, ни домов. Лишь бескрайнюю степь, тонувшую в снегу, и очертания сородичей, разгребающих снежный покров в поисках заиндевевшей травы, а затем продолжающих путь по одному и тому же извечному маршруту.

Дамира начала терять нить дядиных слов. Порой они переставали быть словами и превращались в последовательности звуков, напоминавших утробный рокот мамонтов.

Вскоре, догадалась Дамира, стены исчезнут окончательно. Окно канет в небытие, а с ним и весь дом. И кровать, и ковер на стене, и абстрактные тропические заросли на обоях, и голос дяди Тимура.

Останется лишь снег, непрерывное движение стада, тепло издаваемых сородичами вибраций, что проходят сквозь землю и отдаются в костях.

Дамира будет только здесь, с ними, и другой Дамиры не останется. Она будет знать их, а они будут знать ее.

– Я построю хижину, – говорил шагавший рядом мальчик. – Я перезимую здесь, с вами. Если браконьеры вернутся, я смогу вам помочь. Мы их прогоним.

Очень осторожно – потому что людей так легко сломать – она опустила голову и боднула его, выталкивая из стада.

Сначала он не понял. Пришлось толкнуть его еще много раз, даже применить силу. И все равно он шел за ними очень долго, то и дело окликая ее по имени – по имени из прошлой жизни.

Она не отвечала.

Когда он попытался догнать остальных и пойти рядом, они стали выталкивать его из стада по очереди.

Мальчик кричал и топал ногами. Еще много дней он шел следом, на небольшом расстоянии.

В конце концов, как и Койон несколько лет тому назад, мальчик сдался и пошел своей дорогой. Он уходил все дальше и дальше, пока ветер не перестал доносить до мамонтов его запах.